Existence of Ancient Russian People
Existence of Ancient Russian People
Annotation
PII
S207987840004662-7-1
Publication type
Miscellaneous
Status
Published
Authors
Elena Melnikova 
Affiliation:
Institute of World History RAS
State Academic University for the Humanities
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

         

Received
08.12.2017
Publication date
12.04.2019
Number of characters
170096
Number of purchasers
58
Views
9285
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf
Additional services access
Additional services for the article
Additional services for all issues for 2019
1

Введение

 

«Мы от рода рускаго», — так определили свою этнокультурную принадлежность послы киевских князей Олега и Игоря, посланные в Константинополь для заключения мирных договоров с византийскими императорами после крупномасштабных походов на столицу Империи в 911 и 944 гг. «Руской землей» называет летописец начала XII в. Древнюю Русь, в словаре которого не было еще слова «государство», как не было в его словаре и слова «народ» в значении «этно-социальная или этно-политическая общность»1, и, тем более, «народность». Пожалуй, ближе всего соотносится с этими историографическими, то есть введенными в науку современными историками, терминами выражение, встречающееся также в русско-византийском договоре 944 г., который заключается от имени «всех людий Руския земля». Эти «людье Руской земли» и составляли то, что мы теперь называем условным термином «древнерусская народность». Однако обобщающее понятие «руский», во-первых, имело иное, нежели ныне, значение и было значительно шире современного слова «русский», во-вторых, это значение не оставалось неизменным на протяжении столетий, а изменялось в соответствии с теми переменами, которые переживало Древнерусское государство.



1. В «Повести временных лет» слово «народъ» употреблено всего три раза, во всех случаях в
значении «скопление людей, толпа».
2

Послы «от рода рускаго», также как и их князья, Олег и Игорь, судя по их именам, — скандинавы по происхождению. Однако «людье Руской земли» Х в. — это отнюдь не скандинавы, а все население подвластной киевским князьям территории: прежде всего, восточнославянские «племена»2, но также и финны Волго-Окского междуречья и Новгородской земли, остатки балтов на западе, осевшие на землю и смешавшиеся со славянами потомки кочевников на Левобережье Днепра, наконец, не слишком значительное количество скандинавов, поселившихся в городских и торгово-ремесленных центрах вдоль важнейших торговых путей: БалтийскоВолжского, Днепровского, Западнодвинского. С самого начала своего существования Древнерусское государство не было моноэтничным, а включало в свой состав многие народы, объединяя их политически, а также в культурной и конфессиональной сферах.

2. Принятое в отечественной исторической науке до последнего времени определение «племя» по
отношению к восточным славянам в предгосударственный и раннегосударственный периоды,
как показали новейшие исследования, занижает уровень их развития.
3

Заключение договора 907 г. (Радзивиловская летопись, XV в., л. 15 об.)

4

Уже одно это обстоятельство создает определенные трудности в определении феномена древнерусской народности. Другую трудность создает неясность самого термина «народность»: в рамках сформировавшейся в середине прошлого века советской «теории этноса» была выработана и догматически принята стадиальная триада развития народов мира: племя — народность — нация. Элементы этой триады соотносились с общественно-экономическими формациями: родоплеменной; рабовладельческой и феодальной; капиталистической и социалистической. Народность понималась как «исторически сложившаяся языковая, территориальная, экономическая и культурная общность людей, предшествующая нации» (БСЭ), или «вид этнич[еских] общностей людей, стадиально занимающих промежуточное положение между племенем (или союзом племен) и нацией; как тип этнической общности н[ародность] считается характерной для рабовладельч[еской] и феод[альной] общественно-экономических формаций» (СИЭ). В первом определении, более широком, в качестве признаков народности указываются культурные, географические и экономические факторы. Во втором — на первый план выдвигаются этнический и политический. В обоих определениях понятие «народность» характеризуется степенью полноты проявления признаков общих для всех членов триады. Набор же самих признаков неоднороден: этнические критерии сочетаются с политическими, культурными и другими. И хотя в последние десятилетия идут дискуссии о теории и истории этносов, в том числе и о понятийном аппарате, четкое понимание того, что такое народность и, более того, следует ли ее выделять как отдельный этап в этнической истории народов мира, в том числе восточнославянских, пока не достигнуто.

5

Третья сложность заключается в том, что проблема формирования древнерусской народности находится на стыке ряда гуманитарных дисциплин: истории и археологии, антропологии и этнологии, культурологи и языкознания.

6

Отмеченные сугубо научные трудности в обсуждении проблемы многократно усугубляются вненаучными обстоятельствами: чрезвычайной политизированностью в последние два десятилетия вопроса об этнической принадлежности, дальнейшей судьбе древнерусской народности, преимущественном праве одного из (или всех трех) восточнославянских народов на древнерусское наследие. В советское время в науке господствовала «теория колыбели»: древнерусская народность рассматривалась как единая восточнославянская этно-культурная или этно-политико-культурная общность, та основа, на которой в послемонгольское время сформировались три братских народа: белорусы, русские и украинцы. После распада СССР в условиях резкого роста национального самосознания «теория колыбели» стала предметом жесточайших споров, по преимуществу во вненаучной среде. Особенно остро она была воспринята в Украине, где в определенной части науки делаются попытки обосновать, а в средствах массовой информации, в околонаучных публикациях и в школьных учебниках широко пропагандируется отождествление древнерусской народности исключительно с украинской. Значительно меньшее внимание уделяется этому вопросу в Беларуси, и почти не обсуждается он в России. Тем не менее, политическое значение проблемы древнерусской народности очевидно.

7

Все эти обстоятельства требуют более подробного и строго научного обсуждения проблемы.

8

История изучения проблемы и понятие «древнерусская народность»

 

Дискуссии о происхождении и «старшинстве» современных восточнославянских народов, русских, украинцев и белорусов, начались, по существу, еще на заре исторической науки в России, в XVII—XVIII вв., когда архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель написал или принял активное участие в написании первого печатного исторического сочинения в России — «Синопсиса» (первое издание 1674 г., возможно, 1670 и 1672 гг.)3. В историческом контексте того времени «Синопсис» преследовал политические цели: показать значение Киева для православной церкви, обосновать традицией легитимность царской власти в Киеве и, возможно, на всей Украине, не допустить передачу Киева Польше по Андрусовскому перемирию 1667 г. Эти задачи обусловили выдвижение на первый план идеи «триединства» «русских народов», их общей истории, культуры, вероисповедания. Пафос «Синопсиса» нашел живой отклик в России: ведь еще в Московской Руси XVI—XVII вв. пропагандировались идеологемы восстановления единства Руси и признания московских правителей защитниками всех восточных славян в борьбе с татарами и Литвой. Популярность «Синопсиса» и включение в состав Российской империи «исконных» древнерусских земель в результате турецких войн и разделов Речи Посполитой в 70-е — 90-е гг. XVIII в. обусловили практически абсолютное признание как в России, так и в Украине единства восточнославянских народов в древнерусское время на протяжении всего XIX в.4



3. «Синопсис» был чрезвычайно популярен и выдержал ок. 340 изданий до конца XIX в. Текст см.: Синопсис, или Краткое собрание от различных летописцев о начале славянороссийского народа и первоначалных князех богоспасаемаго града Киева… до пресветлаго и благочестиваго государя нашего царя и великаго князя Феодора Алексеевича. Киев, 1683; Köln, 1983. См.: Дмитриев М. В. Киево-Могилянская академия и этницизация исторической памяти восточных славян (Иннокентий Гизель и Феодосий Софонович) // Киïвська Академiя. Киïв, 2006. Вип. 2—3. С. 14—31.

4. См., например, труды Н. И. Костомарова, А. Е. Преснякова и др. Редкими исключениями были работы Я. М. Марковича («Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях». 1798), М. А. Маркевича («История Малороссии» в 5 томах. 1842—1843), в которых утверждалось приоритетное право «малороссов» (украинцев) на древнерусское наследие.
9

Однако во второй половине XIX — начале ХХ в. усиливаются тенденции к «монополизации» древнерусского наследия. С «русской» стороны наиболее последователь- но выступил М. П. Погодин (1800—1875). Он считал единственным наследником Древней Руси русский народ, который, по его мнению, под ударами монголо-татар покинул Среднее Поднепровье и переселился на северо-восток, оставив ядро Древнерусского государства новым насельникам — украинцам5. Украинские историки, напротив, полагали старшим малороссийский народ, поскольку именно из южнорусских земель шло заселение Восточноевропейской равнины. Крупнейший украинский историк М. С. Грушевский (1866—1934) настаивал на приоритете Южной Руси, которая «была колыбелью культурного и общественного уклада Киевской Руси» и история которой есть история прежде всего Украины»6. Обе концепции со временем приобрели последователей, но и те, и другие исходили из общеисторических соображений, поскольку изучение проблем этногенеза и этнической истории еще находилось в зачатке, и теоретическая база для их научного исследования отсутствовала.

5. Погодин М. П. Древняя русская история до монгольского ига. М., 1872. Т. 1—2.

6. Грушевский М. С. Киевская Русь. СПб., 1911. Т. 2. С. 18.
10

Системное обращение к этнической истории происходит уже в советское время, по преимуществу в трудах этнографов, историков и философов послевоенного времени. Первые намеки на общую концепцию эволюции этнических общностей были сделаны в статье И. В. Сталина «Марксизм и национальный вопрос» (1913—1914 гг.), где было сформулировано понятие «нация». Возникновение теории этнического развития было в определенной степени идеологическим заказом, завуалировано прозвучавшим в статье И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» (опубликована 20 июня 1950 г. в газете «Правда», дополнения к ней появились в июле — августе). Речь в статье шла о развитии языков и содержала критику «нового учения о языке» Н. Я. Марра, но из марровского языкознания было заимствовано положение о стадиальности в развитии языков, популярное среди советских лингвистов. Идея стадиальности была более или менее прямолинейно перенесена в обществознание и в другие области гуманитарных наук, в том числе в историю и этнографию.

11

В 1951 г. крупнейшие советские этнографы С. А. Токарев и Н. Н. Чебоксаров пришли к выводу о том, что «для методологии этногенетических исследований особо важно то место в работе И. В. Сталина… где речь идет о развитии “от языков родовых к языкам племенным, от языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам национальным”». Поскольку «язык рождается и развивается с рождением и развитием общества», то «перечисленным ступеням в развитии языка должны соответствовать аналогичные ступени в развитии тех коллективов, которые этот язык создают». А коли уж все эти коллективы генетически связаны, то их «в самом широком смысле слова можно назвать этническими»7.

7. Токарев С. А., Чебоксаров Н. Н. Методология этногенетических исследований на материалах
этнографии в свете работ И. В. Сталина по вопросам языкознания // Советская этнография.
1951. № 9. С. 7. См. также: Филиппов В. Р. Советская теория этноса. Историографический очерк.
М., 2010. С. 47.
12

Сталинская концепция нации была детализирована в серии публикаций и развернутой дискуссии начала 1950-х гг.8: нации докапиталистических формаций выделялись и ранее, но не имели собственных наименований. Теперь они обрели самостоятельное существование, получив специальные обозначения и соотнесенность с определенными социально-экономическими формациями: «племя» — для именования этнических общностей периода родоплеменного строя и «народность» — для периода докапиталистических классовых обществ (рабовладельческого и феодального), буржуазные нации — для капитализма, социалистические нации — для социализма. Теория этнической истории приобрела вид «триады»: племя — народность — нация. Эти три вида этнических общностей исторически сменяли друг друга. Предполагалось, что каждый из этих видов представляет собой особый тип общности. В таком виде эта концепция была догматизирована в официальной философии общественных наук советского времени — историческом материализме и окончательно закрепилась в науке в трудах Ю. В. Бромлея.

8. Кушнер П. И. Учение Сталина о нации и национальной культуре и его значение для этнографии // Советская этнография. 1949. № 4; Совещание по методологии этногенетических исследований в свете сталинского учения о нации и языке // Советская этнография. 1951. № 9.
13

Определения элементов «триады» основывались на сталинской характеристике нации: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры. При этом само собой понятно, что нация, как и всякое историческое явление, подлежит закону изменения, имеет свою историю, начало и конец. Только наличие всех признаков, взятых вместе, дают нам нацию»9. Определения понятия «народность» фактически повторяют признаки нации: общность языка, территории, экономики, культуры; историческая обусловленность. Как и нация, народность является, по доминирующему мнению, этнической или этно-социальной общностью, то есть предполагает общее биологическое происхождение всех ее представителей и принадлежность к одному политическому образованию (государству). В 1980-е гг. было обращено внимание и на такие признаки народности как единство религии и этно-культурного самосознания.

9. Сталин И. В. Марксизм и национальный вопрос // Сталин И. В. Соч. М., 1946. Т. 2. С. 296—297.
14

Таким образом, существующее понятие «народность»10 определяется рядом объективных и субъективных признаков, включающих как этнические, так и социальные характеристики. При этом набор признаков остается одинаков, идет ли речь о «племенах», «народностях» или «нациях», и различие между ними усматривается только в качестве и степени развитости признаков. Так, например, этническая общность в наибольшей степени проявляется на стадии «племени», тогда как для «нации» она играет значительно меньшую роль. Политический критерий — принадлежность общности к одному политическому образованию — мало значим для «племени», но принципиально важен для «народности» и, тем более, «нации». Как полагают этнологи, подобная нечеткость в категориальном аппарате — смешение критериев разного порядка и отсутствие дифференцирующих различные понятия признаков — отражает «затяжной теоретико-методологический кризис, переживаемый этнологией… Появление “объективных” признаков в определении “этноса” было результатом того, что под таковыми понималась совокупность признаков различных социальных общностей… не имеющих никакого отношения к пресловутому “этносу”»11. Этот кризис не преодолен. Хотя «триада» как таковая отвергается многими этнологами, не предложено ни новой классификации этнических общностей, ни новых дефиниций элементов «триады». Понятие «народность» по-прежнему входит в научный лексикон и продолжает использоваться, невзирая на его условность, для обозначения, как правило, этно-политических общностей.

10. В зарубежной этнологии и антропологии не существует понятия, аналогичного «народности»: при всем разнообразии существующих концепций выделяются две основные этно-политические общности: «племя» (англ. tribe, нем. Stamm, франц. tribu) и «нация» (англ. nation, нем. Nation, франц. nation). Второе понятие имеет более широкое значение и может также применять- ся для обозначения социальных общностей, имеющих единое биологическое происхождение.

11. Филиппов В. Р. Советская теория этноса. С. 212. См. также: Тишков В. А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии. М., 2003.
15

Отечественные историки-русисты не остались в стороне от интенсивной разработки в 1950-е гг. теории стадиальности этно-социальных общностей. Поскольку каждый народ, по И. В. Сталину, должен был последовательно проходить этапы племя — народность — нация, этот путь прошли и народы СССР, в том числе русские.

16

Применительно к домонгольской эпохе попытки определить население Древней Руси как этно-социальную общность начались еще в 1940-е гг. В трудах Б. Д. Грекова и Н. С. Державина использовалось понятие «русский народ», которое охватывало восточнославянский этнический массив12. Однако этот термин быстро вышел из употребления, поскольку одновременно мог быть отнесен и к одному из современных восточнославянских народов — русскому, и был заменен, по предложению В. В. Мавродина, наименованием «древнерусская народность»13. Термин был нечетким и искусственным, как и само наименование «Древняя Русь»: древнерусский период, в соответствии с тогдашними представлениями, охватывал все Средневековье вплоть до XVII в., и для обозначения именно домонгольского времени чаще пользовались названием «Киевская Русь», то есть Русь той эпохи, когда ее столицей был Киев. Неясно было и содержание понятия «народность». Но в 1950-е гг. концепция трех видов этносоциальных общностей придала формулировке В. В. Мавродина официальный статус.

12. Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1944. С. 309; Державин Н. С. Происхождение русского народа. М., 1944.

13. Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 380—402; Он же. Образование древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. С. 157—190. Подробные обзоры историографии проблемы см.: Седов В. В. Древнерусская народность. М., 1999; Толочко П. П. Древнерусская народность: воображаемая или реальная. СПб., 2005. С. 11—28.
17

В рамках советской концепции древнерусской народности Древняя Русь стала рассматриваться как «колыбель» трех восточнославянских народов. Это выражение появилось еще в работах В. О. Ключевского («колыбель русской народности»), и было усвоено советской историографией после работ Б. Д. Грекова и В. В. Мавродина14. Концепция «колыбели» подразумевала единство древнерусской народности, объединявшей все восточнославянские общности в киевское время, и ее распад после монгольского нашествия в результате изменения исторических судеб южной, западной и северо-восточной Руси. На землях юго-западной, а затем и южной Руси, завоеванных Речью Посполитой, сформировалась украинская народность. Вхождение в состав Великого княжества Литовского западных областей Древней Руси обусловило сложение белорусской народности. Великорусская, или русская народность образовалась в рамках Московского государства на северо-восточных и северных землях Древнерусского государства.

14. Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1944. С. 309; Мавродин В. В. Образование Древнерусского госу-
дарства. Л., 1945. С. 401.
18

Надо отметить, что и сам В. В. Мавродин, и его ближайшие последователи не абсолютизировали гомогенность древнерусской народности. Они неоднократно отмечали, что она находилась в стадии сложения и не была этнически и культурно монолитной. В то же время важная роль в формировании древнерусской народности придавалась государству: политическое объединение различных групп восточных славян создало историческую основу для формирования единой (этно)социальной общности15.

15. Черепнин Л. В. Исторические условия формирования русской народности до конца XV в. //
Вопросы формирования русской народности и нации. М., 1958. С. 7—105.
19

Важную роль в обосновании существования единой древнерусской народности сыграли труды лингвистов и археологов. Исследования крупнейших языковедов-славистов, Ф. П. Филина, Г. А. Хабургаева и других, в определенной степени развивали взгляды А. А. Шахматова, Н. Н. Дурново, подчеркивая единство древнерусского языка и его распад на русский, украинский и белорусский не ранее XV в. В то же время они обращали значительно больше внимания, нежели их предшественники, на его неоднородность, выделяя несколько диалектных зон (см. Главу 3).

20

Особое значение имело накопление археологического материала. В первой половине ХХ в. археологи не могли активно участвовать в дискуссиях о древнерусской народности из-за недостатка данных. Интенсивные раскопки послевоенного времени и позднее, направленные на специальное изучение восточнославянских «племен» и древнерусской материальной культуры, дали богатый материал для решения этого вопроса. Обобщение археологических данных предпринял крупнейший российский археолог-славист В. В. Седов16. Отмечая существенные различия в «племенной» материальной культуре, он прослеживает ее постепенную, но отнюдь не закончившуюся унификацию на протяжении древнерусского времени и формирование сначала распространившейся по всей территории Руси с середины Х в. элитной «дружинной» культуры, а затем общей древнерусской культуры. Вместе с тем, симбиоз восточнославянских «племен» с субстратным населением (финнами, балтами) обусловил уже в древнерусское время определенные региональные различия, которые в XIV—XV вв. способствовали распаду древнерусской народности и образованию новых, русской. украинской и белорусской народностей. Среди важнейших факторов образования древнерусской народности В. В. Седов называет принадлежность к одному политическому образованию, близость материальной культуры, единство языка, конфессии и самосознания. Он подчеркивает также роль городов в сглаживании культурных различий.

16. Седов В. В. Древнерусская народность.
21

В наиболее развернутом виде сложившийся в советской и сохраняющийся в целом в постсоветской исторической науке взгляд на древнерусскую народность сформулировал украинский археолог П. П. Толочко. Она «определялась государственным и территориальным единством, наличием общего этнического названия (или самоназвания), языковой общностью, культурным единством, общностью религии, единством законодательства. Факторами, содействовавшими этносоциальной консолидации народности, были: борьба с внешним врагом, обустройство государственных рубежей, внутренняя торговля, кочевание по Руси князей и их дружин, централизация церковного управления, внутренняя миграция населения»17.

17. Толочко П. П. Древнерусская народность. С. 28.
22

В определении П. П. Толочко отсутствует лишь один элемент, которому ныне придается большое значение — это общее этно-культурное самосознание и, соответственно, самоидентификация жителей Древней Руси: их восприятие себя «русскими», а своей политии — «Русской землей»18. В формировании единого общерусского самосознания определяющую роль играл язык, что специально подчеркивалось Б. Н. Флорей19, причем существовало и осознание общности всех славянских языков.

18. Проблемам становления общерусского самосознания посвящен ряд работ Д. С. Лихачева (см. особенно: Лихачев Д. С. Национальное самосознание Древней Руси. М.; Л., 1945).

19. Рогов А. И., Флоря Б. Н. Формирование самосознания древнерусской народности (по памятникам древнерусской письменности X—XII вв.) // Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982. С. 96—120; Флоря Б. Н. Формирование славянских народностей. Их этническое самосознание в эпоху раннего Средневековья и перспективы его дальнейшего развития // Очерки истории культуры славян. М., 1996. С. 387—401.
23

Безусловно, важным уточнением является заострение внимания на разности самосознания элиты древнерусского общества (к которой принадлежали и монахи-летописцы) и простого населения, прежде всего крестьян-смердов, но также и горожан, что было специально отмечено в работе украинского археолога А. П. Моци20, а затем более подробно рассмотрено И. Н. Данилевским21. Для рядовых жителей Руси была характерна региональная и локальная самоидентификации («полочане» — жители Полоцкой земли, «суждальцы» — жители и Суздаля и Суздальского княжества, «новгородские люди» и другие), свою общерусскую принадлежность ощущали прежде всего князья, знать, деятели церкви, образованная часть общества.

20. Моця А. П. Степень этнической интеграции восточных славян в древнерусское время // Истоки русской культуры: Археология и лингвистика. М., 1997. С. 135—136.

21. Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков. IX—XII вв. М., 1998. С. 278—279.
24

Признание единства древнерусского социума, как и использование термина «древнерусская народность», господствует и сегодня в российской историографии — в той или иной модификации22. Так, И. Н. Данилевский, кратко касавшийся этого вопроса, отдает безусловное предпочтение конфессиональному фактору в формировании единого самосознания, объединявшего население Древней Руси: «самосознание жителей Древней Руси (точнее, элитарное самосознание) не имело собственно этнического или политического характера. Скорее его можно отнести к этно-конфессиональным представлениям»23. На ведущей роли государства в формировании древнерусской народности настаивает М. Ю. Лебединский24.

22. Альтернативные (шовинистически великорусские) концепции в профессиональном научном сообществе России не предлагались, они выдвигаются исключительно непрофессионалами.

23. Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников. С. 276–282, особенно 282. Впрочем, несколькими страницами ранее И.Н. Данилевский отрицает этническую однородность населения Древней Руси.

24. Лебединский М. Ю. К вопросу об истории древнерусской народности. М., 1997.
25

Однако в целом интерес к проблеме как таковой, равно как и ее актуальность в российской исторической науке резко упали: за последнее десятилетие не вышло ни одной работы, специально посвященной древнерусской народности.

26

Иначе обстоит дело в других восточнославянских государствах, обретших самостоятельность лишь недавно. Именно в них, особенно остро в Украине, вопрос о древнерусской народности приобрел первостепенное идеологическое и политическое значение. На пространстве Древней Руси сформировалось три восточнославянских народа: русские, украинцы и белорусы. Историки и философы в большинстве своем полагают, что нации Нового времени и современности являются итогом развития этно-социальных общностей древности, и соответственно возникает ряд вопросов: существовала ли единая для всей территории Руси этно-социальная и культурная общность, которая разделилась более или менее одновременно уже в послемонгольский период, или уже в древнерусскую эпоху сформировались все три восточнославянских народа или один из них, став этнической и культурной основой Древней Руси (речь идет прежде всего о русском или украинском народе).

27

Как уже говорилось, дискуссии о приоритетном праве русского или украинского народа на древнерусское наследие начались в первой половине XIX в. и продолжались вплоть до 1920-х — 1930-х гг. Концепции М. П. Погодина (которую разделяли языковед А. И. Соболевский и другие) об изначальности великорусской культуры противостояли взгляды М. А. Максимовича и некоторых других украинских историков и лингвистов о древнеукраинских истоках как домонгольской, так и Московской Руси. Господство в советской исторической науке теории «колыбели» сняло, казалось бы, эту проблему, но она с чрезвычайной остротой возродилась в современной Украине, где стала едва ли не первостепенной по своей политической и идеологической значимости. Становление национального самосознания в новом государстве — всегда сложный процесс, отягощенный эмоциональным восприятием прошлого. В определенной части общества возникает потребность в удревнении и приукрашивании своей истории, обосновании особого значения или миссии своего народа25. Эта потребность удовлетворяется, как правило, не академической наукой, а любителями, пропагандирующими свои взгляды в основном через средства массовой информации. Таково, например, распространенное в Украине представление о том, что носители трипольской культуры VI—III тыс. до н. э. в Дунайско-Днепровском междуречье — это украинцы и, соответственно, историю Украины следует начинать с VI тыс. до н. э., а то и раньше26.

25. В российском обществе эта потребность вызвала, например, невероятную популярность в 1990-е — 2000-е гг. так называемой «Влесовой книги», фальсификата середины прошлого столетия, поскольку она позволяла на тысячелетия удревнить «историю русов» и «воссоздать» их героическое прошлое.

26. См., например: Шилов Ю. О. Джерела витоків української етнокультури XIX тис. до н. е. — II тис. н.е. Киïв, 2002. Замечу, что соотнесение археологических культур каменного века с определенным этносом невозможно в принципе.
28

В академической же среде Украины возник широкий разброс мнений о происхождении, характере и этнической сущности древнерусской народности27. Ставится — также как и в России — вопрос о правомерности использования самого термина «древнерусская народность» и о его содержании. Историк и публицист К. Галушко, признавая, что у украинской и российской государственностей общие корни в Древней Руси, категорически отвергает само понятие «древнерусская народность» как чрезмерно размытое и политизированное. Если с тезисом о нечеткости определения понятия можно согласиться (ср. выше), то элемент политизации вносит сам историк, приписывая концепции «колыбели» некую политическую сверхзадачу: поскольку украинцы и белорусы не способны к самостоятельной государственности, то они якобы обречены на воссоединение с Россией28. Однако, ни в советской, ни в постсоветской исторической науке, равно как и в российском политическом, а тем более академическом дискурсе современности, подобные выводы из теории «колыбели», по крайней мере эксплицитно, не делались и не делаются.

27. Обзор историографии см.: Юсова Н. М. Давньоруськоï народностi концепцiя // Енциклопедія
історії України. Киïв, 2004. Т. 2. С. 275—276, а также: Она же. «Давньоруська народність»: зародження і становлення концепції в радянській історичній науці (1930-ті — перша половина
1940-х рр.). 2-е вид., перероб. і доп. Київ, 2006.

28. Галушко К. Украинский национализм: ликбез для русских, или кто и зачем придумал Украину. Київ, 2010.
29

Определенная часть историков и археологов Украины продолжает развивать и уточнять концепцию единой древнерусской народности. Существенный вклад в ее разработку внесли историки Н. Ф. Котляр, В. М. Рычка, Я. Д. Исаевич, археологи П. П. Толочко и А. П. Моця (см. выше). Выделяя в качестве основополагающих этнический и культурный аспекты, П. П. Толочко предложил заменить термин «древнерусская народность» на «древнерусская этнокультурная общность»29.

29. Толочко П. П. Давньоруська етнокультурна спiльнiсть // Енциклопедія історії України. Киïв,
2004. Т. 2. С. 273—275.
30

Основное же направление в интерпретации проблемы древнерусской народности в академической науке Украины определяется концепцией М. С. Грушевского, который относил этногенез украинцев к антской эпохе (IV—VI вв.) и делал вывод, что Киевская Русь была исключительно украинским государством. Развивая тезис М. С. Грушевского, украинский археолог В. Д. Баран утверждает, что формирование современных восточнославянских народов происходило в ходе славянских миграций V—VI вв. и потому «не было общерусской народности, не существует “общерусской истории”. Каждый из восточнославянских народов имеет право только на часть восточнославянского наследства и на ту часть восточнославянских земель, коренных или освоенных в процессе расселения, где жили его непосредственные предки»30. Представление о формировании трех отдельных восточнославянских народов еще в период распада общеславянского единства нашел отражение в новейшем обобщающем труде по украинской историографии31 и пропагандируется в газетах, телевизионных передачах, интернете, где утверждается, что украинцы как самостоятельный народ выделились непосредственно из общеславянского (а не восточнославянского) единства и являются единственными «легитимными» наследниками Киевской Руси, поскольку северные и северо-восточные области (будущая Московская Русь) заселялись из «украинской» территории.

30. Баран В. Д. Давнi слов’яни. Киïв, 1998. С. 163.

31. Украiнська iсторiографiя на зламi XX i XXI столiть: здобудки i проблеми / Ред. Л. Зашкiльняк. Львiв, 2004. Точки зрения П. П. Толочко, Н. Ф. Котляра, А. П. Моци и др. признаются здесь «дискуссионными» (с. 114).
31

Важную роль в этих построениях играет датировка выделения украинского языка. Исходя из своих наблюдений над восточнославянским глоттогенезом (происхождением языка) лингвист Г. П. Пивторак утверждает, что различия между украинским, русским и белорусским языками сложились уже в ХІІ—ХІІІ вв., но возникли они на основе не единого древнерусского языка, а его диалектов. Древняя же Русь формировалась изначально как раннее украинское государство, населением которого были русины, то есть «праукраинцы»32. Однако степень диалектных различий в ХІІ—ХІІІ вв., действительно существовавших и сыгравших роль в последующем формировании трех восточнославянских языков, что отмечают все современные языковеды, не достигла уровня выделения самостоятельных языков (см. Главу 3). Вывод же об «украинизме» Древнерусского государства никак не вытекает и не может вытекать из той или иной трактовки только языковой ситуации.

32. Півторак Г. П. Походження українців, росіян, білорусів та їхніх мов: Міфи і правда про трьох
братів слов’янських зі «спільної колиски». Київ, 2001, 2004.
32

Попытку переосмыслить понятие «древнерусская народность», не отрицая ни самого термина, ни его продуктивности, предпринял недавно украинский историк Древней Руси А. П. Толочко. Гиперкритически оценивая возможности как летописных свидетельств, так и археологического материала в качестве источников для реконструкции ранней истории Руси33, он по существу выступает против «этнизации» понятия «древнерусская народность», т.е. «понимания ее как реального “народа”, непременно скрепленного единством биологического происхождения, лингвистически и культурно однородного. То есть древнерусская народность понимается как еще одно летописное “племя”, только разросшееся до пределов всей Руси»34. Нельзя не согласиться с ученым в том, что этнически древнерусская народность не гомогенна (подробно см. Главу 2), и на это указывали практически все историки и особенно археологи, начиная с В. В. Мавродина35. А. П. Толочко до определенной степени прав, предлагая не придавать первостепенного значения этничности древнерусской народности, хотя очевидно, что основную массу населения Руси составляли восточные славяне. Упрек же в упрощенно-обобщенной трактовке языка и культуры населения Древней Руси относится скорее к исследователям времен А. А. Шахматова, нежели к современным ученым: признание и диалектных различий в древнерусском языке (см. Главу 3), и региональных особенностей в материальной и духовной культуре стало практически общим местом в последние полстолетия. Поэтому постулируемое им противоречие «между гомогенным, лишенным этничности населением (в литературе) и реальным разнообразием»36 представляется в значительной степени надуманным. Предлагаемый выход из этого противоречия видится А. П. Толочко в приложении к древнерусскому материалу популярной концепции американского политолога-теоретика Б. Андерсона о происхождении и распространении национализма, в рамках которой он рассматривает нации как «воображённые политические сообщества», «воображённые потому, что члены даже мельчайшей нации не знакомы с большинством своих соотечественников, не встречали и даже не слышали о них, но тем не менее в сознании каждого живет образ их общности». Этот образ формируется благодаря перемещению людей от периферии к центру и обратно в определенных устойчивых границах37. Фактически Б. Андресон переводит проблему формирования нации (народности)в проблему самоидентификации членов сообщества — один из аспектов коллективного самосознания, то есть подменяет объективный исторический процесс ментальной категорией. Но ментальные категории, тем более базовые, каковым является коллективное самосознание, берут свое начало в реальности и не могут возникнуть на пустом месте, хотя и отражают реальность в специфических формах. Обращаясь к древнерусскому материалу, А. П. Толочко полагает, что благодаря концепции Б. Андерсона, древнерусскую народность можно рассматривать «не как статическую этническую общность (характеризуемую набором “существовавших всегда” признаков), а как реализуемое в серии действий и ежечасно подтверждаемое в человеческом опыте “воображённое сообщество”»38. Приводимые им примеры: перемещение князей-Рюриковичей, распространение книг, состав монастырей, особенно Киево-Печерского, паломничества, конечно, можно рассматривать как «серии действий», но каждая такая «серия» в совокупности своих проявлений образует определенную систему — политическую, церковную, культурную, общую для всего Древнерусского государства и его населения, то есть те самые признаки, которые характеризуют древнерусскую народность как таковую, а не только ее отражение в самосознании элиты древнерусского общества.

33. Наиболее последовательно этот взгляд выражен им в его новой книге: Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб, 2015.

34. Толочко А. П. Воображённая народность // Ruthenica. 2002. № 1. С. 115. К сожалению, статья А. П. Толочко не содержит отсылок к литературе, отчего остается неясным, какие именно работы он имеет в виду.

35. Отошлю только к цитировавшимся выше работам В. В. Седова и П. П. Толочко (см. примеч. 13).

36. Толочко А. П. Воображённая народность. С. 115.

37. Anderson B.R. O’G. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L., 1983. Р. 6–7 (rev. ed. 1991, 2006).

38. Толочко А. П. Воображённая народность. С. 116.
33

Значительно менее остро стоит проблема формирования белорусской народности в Беларуси. Белорусский археолог Э. М. Загорульский, вслед за В. В. Седовым, подчеркивает, что некоторые особенности языка и менталитета будущих белорусов возникли еще в древнерусское время на основе взаимодействия восточных славян, населявших территорию будущей Беларуси, с балтским населением, но как самостоятельная народность белорусы сформировались в XIII—XVI вв.39 Модифицируя эту концепцию, Г. В. Штыхов предлагает выводить современных русских, украинцев и белорусов не из единой этнической общности, а из разных групп летописных восточнославянских племен (белорусов — на основе дреговичей и кривичей)40, что существенно упрощает и обедняет реальную картину интенсивного взаимодействия восточнославянских группировок (о чем см. Главу 2). Возведение же этих групп к племенам железного века крайне сомнительно, поскольку связь летописных племен с племенами железного века сколько-нибудь надежно установлена быть не может по методологическим соображениям.

39. См., например: Загорульский Э. М. Из истории возникновения древнерусской народности // Веснік БДУ. 1991. Сер. ІII. № 2; Он же. О времени и условиях формирования древнерусской народности // Украïнський iсторичний журнал. 2001. № 3. С. 24–36.

40. Штыхаў Г. Хто мы // Спадчына. 1989. № 1. С. 31; Он же. Об этнической интерпретации банцеровской культуры // Насельнiцтва Беларусi i сумежных тэрыторый у эпоху жалеза. Минск, 1992. С. 116–117. Ср.: Ермаловiч М. Старажытная Беларусь. Минск, 1990. С. 43.
34

Однако, и в Беларуси, прежде всего в популярной литературе и средствах массовой информации вопрос о древнерусской народности временами приобретает крайние формы. Например, в популярной книге «100 вопросов и ответов по истории Беларуси» на вопрос «была ли древнерусская народность» дается краткий и категоричный ответ: «Нет, ее придумали русские историки»41. Столь же категорично, без какой-либо аргументации концепция древнерусской народности относится к разряду «имперских мифов»42.

41. 100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі. Мінск, 1993.

42. Мартынаў В. У. Канцэпцыя трохмоўнае калыскi не вытрымлiвае крытыкi // Наша слова. 1994. № 9.
35

Как в Украине, так и в Беларуси, сторонники древности и обособленности своего народа далеко не всегда утруждают себя сколько-нибудь обстоятельной аргументацией своих утверждений. Но и в тех случаях, когда приводятся обоснования, они, как правило, опираются на выборочный материал, спорные интерпретации, неправомерные выводы. Так, например, из хорошо известного факта переселения части населения Южной Руси на северо-восток делается глобальный вывод об украинских корнях Московского государства. Но вывод этот неправомерен, так как выходцы из Южной Руси пришли не на пустое место, а смешались здесь с другими восточнославянскими группировками и субстратным финским населением, то есть влились как один из компонентов в формирующуюся общность.

36

Таким образом, с точки зрения современной академической науки вряд ли можно отрицать, что в Древней Руси к XII в. сформировалась относительно цельная общность, которую — за неимением лучшего термина — традиционно обозначают условным наименованием «древнерусская народность». Единство этой общности — при всем многообразии ее региональных особенностей — обусловливалось комплексом политических, языковых, культурных, ментальных, экономических факторов. Меньшую роль, видимо, играла генетическая (этническая) основа этой общности — восточнославянская, находившаяся в сложном взаимодействии с субстратными народами, что определяло культурную специфику отдельных восточнославянских группировок. Разные исторические судьбы трех основных регионов Древней Руси со второй половины XIII в. — их вхождение в разные государственные образования — обусловили возникновение и формирование новых народностей: русской, украинской и белорусской.

37

Этнические основы древнерусской народности

 

Расселение восточных славян на Восточноевропейской равнине, как следует из археологических материалов, началось в V в. н. э. Основной поток переселенцев двинулся, как полагает большинство исследователей, из Подунавья или Прикарпатья в Среднее Поднепровье, оседая по дороге в верховьях Днестра и Южного Буга. Переселения шли несколькими потоками и на протяжении ряда веков. В VII—VIII вв. началось продвижение славян из Среднего Поднепровья далее на север вплоть до озера Ильмень и Ладожского озера. К концу VIII в. восточными славянами была заселена и более или менее освоена огромная территория лесостепной и лесной зоны от Поросья до Ладожского озера. В ходе миграций славяне столкнулись с финскими племенами, обитавшими на севере вплоть до Оки, балтами, заселявшими западные и центральные области лесной зоны, тюркскими народами, кочевавшими в степях Причерноморья. Взаимодействие с этими народами обусловило заметные региональные различия отдельных восточнославянских общностей —  «племен».

38

Их названия и места их расселения известны нам благодаря древнерусским летописцам XI — начала XII в., сохранившим память о давнем прошлом43.

43. Седов В. В. Восточные славяне VI—XIII вв. М., 1980; Шинаков Е. А. Племена Восточной Европы накануне и в процессе образования Древнерусского государства // Древнейшие государства Восточной Европы. Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М., 2012. С. 34—93.
39

«Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем — славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле, и назвались северянами. И так разошелся славянский народ» (ПВЛ. С. 8)44.

44. Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д. С. Лихачева
с дополнениями М. Б. Свердлова. 2-е изд. СПб. 1996 (далее — ПВЛ).
40

Летописец помнит о том, что в миграционных процессах восточных славян участвовали другие славянские группировки, прежде всего западнославянские:

«…радимичи же и вятичи — от рода ляхов. Были ведь два брата у ляхов — Радим, а другой — Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи». (ПВЛ. С. 10),

а восточнославянское расселение протекало в иноэтничной среде:

«А на Белоозере сидит весь, а на Ростовском озере меря, а на Клещине озере также меря. А по реке Оке — там, где она впадает в Волгу, — мурома, говорящая на своем языке, и черемисы, говорящие на своем языке, и мордва, говорящая на своем языке» (ПВЛ. С. 10).

Отмечает летописец и различия в «обычаях» восточнославянских «племен»:

«Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав» (ПВЛ. С. 11).

41

Он указывает важные приметы, отличающие этнокультурные общности: особые верования, историческую память, традиции. Различия между «племенами» оставили следы и в диалектных особенностях восточнославянского языка, и в археологических материалах, где они проявляются прежде всего в обрядах погребения, наборе предметов, сопровождавших погребения, типах украшений, особенно височных колец.

42

Однако эти характерные черты свойственны, как правило, не отдельному «племени», а их группам в пределах больших регионов, охватывающих территорию нескольких «племен». Так, оказалось практически невозможным выделить специфику материальной культуры уличей, тиверцев, бужан, волынян, населявших южную и юго-западную часть восточнославянского мира. Даже по такому универсальному этническому признаку, как височные кольца, сложно разграничить хорватов и тиверцев, волынян и древлян, древлян и дреговичей. Оказалось затруднительным выделить этноопределяющие черты материальной культуры полян, центром которых являлся Киев и которые, в представлениях летописцев, стали ядром формирования Древнерусского государства.

43

Учитывая эти сложности, археологи выделяют ряд археологических культур, охватывающих земли, как правило, нескольких летописных «племен», видимо, связанных между собой генетически45. Границы между археологическими культурами размыты. Например, дреговичи, которые населяли Припятское Полесье вплоть до верхнего Немана, смешивались с сопредельными группировками по всему периметру их ареала: с кривичами на севере, радимичами на востоке, древлянами на юге.

45. Седов В. В. Восточные славяне VI—XIII вв. М., 1982.
44

В процессы межэтнического взаимодействия включались не только восточнославянские общности. С одной стороны, на их этнические характеристики существенное влияние оказывали народы, проживавшие издавна на колонизуемых славянами землях. К северу от Оки располагались земли финских племен: в Волго-Окском междуречье — мери, у впадения Оки в Волгу — мордвы, к северу от Волги — веси, западнее нее — корелы. В одних случаях этнокультурное взаимодействие выражалось в заимствовании славянами чужих элементов культуры, в других — постепенно вело к ассимиляции славянами аборигенного населения. Особенно быстро, судя по археологическим данным, проходил процесс ассимиляции мери, находившейся в зоне интенсивного расселения славян. Смоленско-полоцкие кривичи заняли территории, населенные балтами, ареал которых доходил до верховьев Оки. В материальной культуре кривичей и вятичей, соответственно, прослеживаются отчетливые балтские элементы, которые окончательно исчезают к XI в., что говорит о растворении балтов в славянской массе. Археологи отмечают присутствие мигрантов и из других областей средневекового мира. В формировании новгородских словен, судя по данным языка и археологическим находкам, существенную роль сыграли лехиты (группа западнославянских народов, в которую входят поляки, полабы и некоторые другие). На западе кривичского ареала встречаются чешские и моравские предметы, которые говорят о переселении сюда жителей этих областей.

45

Восточнославянские общности в IX — начале X в. и границы Древнерусского государства в конце Х в.

46

Типы восточнославянских височных колец

47

Неславянское происхождение имеют сохранившиеся в летописи названия некоторых восточнославянских племен. К ним относятся этноним «северяне», получившие название от иранского слова seu «черный». Иранские корни имеет и этноним «хорваты». Наименование «тиверцы», вероятно, происходит от античного названия Днестра — Тирас и появилось еще во времена славяно-сарматских контактов.

48

Миграции продолжались и в древнерусское время, частично спонтанные, частично принудительные. В конце Х в. князь Владимир Святославич, укрепляя линию обороны по рекам к югу от Киева, заселял основываемые им крепости жителями северных областей:

Он «стал ставить города по Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суле, и по Стугне. И стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города, так как была война с печенегами» (ПВЛ. С. 54).

49

Собираясь в дальние походы, князья набирали войско по всей подвластной им территории. Для захвата Киева (под 882 г.), Олег взял «с собой много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей» (ПВЛ. С. 16). Игорь перед нападением на Византию в 944 г., «собрал воинов многих: варягов, русь, и полян, и словен, и кривичей, и тиверцев — и нанял печенегов» (ПВЛ. С. 23). Наряду со славянами, в этих походах участвовали и представители финских племен (меря, весь, чудь), и даже кочевники-печенеги. Некоторая часть печенегов — торки, ковуи — осела позднее на южных рубежах Киевской земли, защищая ее от набегов кочевников. Летописи упоминают воевод, тысяцких и других представителей знати финнов: например, Апубскаря и Истра, участвовавших в заключении русско-византийского договора 944 г., или Чудина, «управлявшего» Вышгородом (под 1072 г.).

50

Массовые миграции вызывались опасностью кочевнических набегов. Мощный поток переселенцев из Среднего Поднепровья способствовал освоению Суздальского ополья: постоянные набеги половцев на черниговские земли, сопровождавшиеся разорением поселений и уводом крестьян в плен, заставляли жителей этих районов переселяться на северо-восток. Расселение на новом месте сопровождалось переносом сюда названий южных рек и городов: р. Трубеж, города Звенигород, Переяславль и другие.

51

Владимир ставит города на юге Киевской земли (Радзивиловская летопись, ХV в., л. 67)

52

Таким образом, ко времени возникновения Древнерусского государства восточнославянские общности уже не были этнически монолитными. В проходивших на Восточноевропейской равнине этногенетических процессах наряду с доминировавшими восточными славянами принимали участие ирано- и тюркоязычные народы в южном и юго-западном регионах, западные славяне, балты и финны в западном и северо-западном, финны в центральном и северо-восточном. Абсолютное преобладание имел восточнославянский компонент, впитавший в себя элементы культур иных этносов. Это хорошо прослеживается в развитии материальной культуры древнерусского времени, которая становится все более единообразной на всем восточноевропейском пространстве.

53

Однако уже и в догосударственный период материальная культура восточных славян при всех ее региональных особенностях имела общие черты, отличающие ее от культур других народов. Для восточнославянского погребального обряда было характерно трупосожжение, устройство погребальной насыпи-кургана (для разных регионов разной формы и размера), бедность погребального инвентаря. В домостроительстве господствовали углубленные жилища срубной конструкции с печами-каменками, как правило, в углу, противоположном входу46.

46. Там же.
54

55

Наземные срубные и полуземляночные жилища восточных славян

56

Насколько можно судить по крайне скудным сведениям — в основном, по церковной литературе, осуждающей язычество, и данным сравнительного религиоведения, — некоторые из известных летописцам языческих богов были общими для всех или большинства общностей восточных славян47. К ним, видимо, принадлежали глава языческого пантеона Перун, бог-громовник, и Мокошь, связанная с представлениями о прядении и, соответственно, с судьбой. Однотипна, вероятно, была и конструкция святилищ в разных регионах восточнославянского мира.

47. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1980.
57

Реконструкция восточнославянских святилищ

58

Эти культурные элементы, и прежде всего язык, объединяли восточных славян уже в догосударственную эпоху. Историческая память об этом единстве сохранялась и была воспринята летописцами, которые, отмечая, как говорилось выше, различия между отдельными «племенами», настаивали тем не менее на родовой общности всех восточных славян. Рассказывая о северных и северо-восточных соседях славян (финских народах), он подчеркивает, что это — «иные языци (народы. — Е. М.)…», каждый из которых говорит на своем языке (ПВЛ. С. 10), и противопоставляет их «многоязычие» единому «славянскому» языку (ПВЛ. С. 10).

59

Язык как консолидирующий фактор древнерусской народности

 

Как полагают современные исследователи и как считали античные и средневековые писатели, важнейшим показателем единства народа является его язык. Для древнерусского летописца это единство проявлялось уже в самом значении слова «языкъ». Оно обозначало и язык как средство речевой коммуникации («А по реке Оке — там, где она впадает в Волгу, — мурома[, говорящая на] своем языке, и черемисы[, говорящие на] своем языке, и мордва[, говорящая на] своем языке»: ПВЛ. С. 10), и «народ», что особенно ярко проявилось в этногеографическом введении, где летописец рассказывает о разделении народов после крушения Вавилонской башни: «И сошел Господь Бог видеть город и столп, и сказал Господь: “Вот род един и народ (язык) един”. И смешал Бог народы (языкы), и разделил на 70 и 2 народа (языка), и рассеял по всей земле…» (ПВЛ. С. 8). Ни один другой признак среди выделяемых современными учеными в качестве определения древнерусской народности, кроме самоназвания и принадлежности христианскому миру, не отразился так осмысленно в представлениях летописца — и вообще в сознании восточных славян, закрепившем в языке это отождествление.

60

Языковому единству или разности восточнославянских языков в древнерусский период придавали большое значение уже первые исследователи этнического развития восточного славянства. Однако их мнения разделялись по трем коренным вопросам: 1) о происхождении древнерусского языка, 2) о времени разделения трех восточнославянских языков и 3) о близости к древнерусскому (то есть преемственности) одного из современных восточнославянских языков, прежде всего русского или украинского.

61

Диалектные зоны древнерусского языка в конце XIV в.

62

В XIX — первой половине XX в. языковеды предполагали, что древнерусский язык возник на основе некоего «прарусского» диалекта, который существовал в рамках позднего праславянского языкового состояния и был единым для всего восточнославянского ареала. Так, А. А. Шахматов считал, что языковое развитие восточных славян прошло три этапа: 1) общеили прарусский, существовавший до XI в., 2) древнерусский — до монгольского нашествия, 3) сформировавшиеся на его основе современные русский, украинский, белорусский48.

48. Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка. Ч. 1. Пг., 1916.
63

Воймерицкий крест

64

Ф. П. Филин полагал, что в XI—XII вв. нарастали диалектные различия в прежде едином древнерусском языке, в XII—XIII вв. складывается пять диалектных зон, а в XIV—XV вв. распространяются особенности, присущие современным русскому, украинскому и белорусскому языкам49.

49. Филин Ф. П. Образование языка восточных славян. М.; Л., 1962.
65

Однако новые лингвистические данные исключают гипотезу о существовании «прарусского» языка, который бы стал основой древнерусского. В современных представлениях о восточнославянском глоттогенезе, древнерусский как единый язык всего восточнославянского мира отделился из праславянского в середине I тыс. н. э. и сложился к ХI в. на основе нескольких региональных восточнославянских диалектов50. От общеславянского (и южно- и западнославянских) древнерусский отличается рядом фонетических особенностей (полногласием: городъ — южнослав. градъ; изменением некоторых гласных и согласных звуков: озеро при южно-слав. езеро, хожение при южнослав. хождение). Выделяется несколько восточнославянских диалектных ареалов: южнорусские (киевский и галицко-волынский), западный (смоленско-полоцкий), северо-западный (новгородский и псковский) юго-восточный (рязанский и курско-черниговский), северо-восточный (ростово-суздальский)51.

50. Дурново Н. Н. Введение в историю русского языка. М.; Л., 1924; Иванов В. В. Историческая грамматика русского языка. М., 1983; Крысько В. Б. Очерки по истории русского языка. М., 2007; Рождественская Т. В. Древнерусский язык // Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия / Под общей ред. Е. А. Мельниковой, В. Я. Петрухина. М., 2014. С. 255—256.

51. Хабургаев Г. А. Проблемы образования и взаимодействия древнерусских диалектов. Дис. д. филолог. н. М., 1972; Он же. Восточнославянские языки. Древнерусский язык // Языки мира. Славянские языки. М., 2005. С. 418—438.
66

В наибольшей степени диалектизмы проявлялись в разговорной речи и отражающих ее текстах: в граффити (на стенах храмов), берестяных грамотах, записях писцов. Благодаря большому количеству берестяных грамот, лучше всего изучен новгородский (и шире — северо-западный) диалект. Его характерными чертами было цоканье (неразличение [ц’] и [ч‘]), взрывное [г], ряд морфологических и лексико-синтаксических особенностей, отличавших его от южных диалектов, в которых [ц’] и [ч‘] различались, а [] было фрикативным. В новгородском диалекте прослеживаются заметные влияния лехитских (западнославянских) языков52.

52. Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 2004.
67

Дискуссии по второму аспекту глоттогенеза — близости древнерусского к одному из современных восточнославянских языков — в значительной степени отягощены идеологическими соображениями. Сторонники «великоросского» начала Древнерусского государства в XIX — начале ХХ в. настаивали на том, что древнерусский наиболее близок современному русскому и в нем практически полностью отсутствуют особенности «малороссийского» языка (М. П. Погодин, И. И. Срезневский и другие). Однако уже со времен А. А. Шахматова53 в российской лингвистике господствует представление, что русский язык сформировался в XIV—XVII вв. так же, как украинский и белорусский, развился на основе древнерусского и отличается от него рядом фонетических, морфологических и синтаксических особенностей. Напротив, некоторые современные украинские лингвисты настаивают на том, что в древнерусское время существовал один — праукраинский язык, непосредственно выделившийся из общеславянского. По их мнению, восходящему к работе польского филолога М. Красуского, украинский язык принадлежит к «архаичным» языкам (типа литовского) по своему словарному составу (большинство украинских слов якобы унаследовано им непосредственно из индоевропейского праязыка) и грамматическому строю54. Современный украинский лингвист В. В. Нимчук более осторожно оценивает «украинизм» древнерусского языка: как он считает, памятники письменности XI—XIII вв. обнаруживают черты, типичные для современного украинского языка, но полагает, что не менее весомые аргументы можно найти и для обоснования единства языка восточных славян в древнерусское время55.

53. Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916.

54. Красускiй М. Древность малороссийскаго языка. Одесса, 1880 (перепечатка: Дніпро. 1991. № 10). См. недавние публикации профессора Киевского гос. университета А. Шевченко и его коллеги к. филолог. н. В. Ильченко.

55. Нiмчук В. В. Мова. Iсторiя украïнськоï культури. Киïв, 2001. Т. I. С. 687—688.
68

Большинство лингвистов, как отечественных, так и зарубежных, придерживаются мнения, что древнерусский язык послужил основой для трех современных восточнославянских языков. Время его разделения обычно относится к послемонгольскому периоду, XIV—XV вв.56, когда судьбы южной, западной и северо-восточной Руси радикально разошлись и они оказалась в разных сферах политического и культурного влияния: Литвы, Польши, Золотой Орды.

56. Хабургаев Г. В. Восточнославянские языки. С. 418—438.
69

Обосновывая изначальное существование нескольких диалектов восточнославянского языка, исследователи, однако, не склонны преувеличивать степень диалектных различий. Несомненно, что и в Х в. новгородец прекрасно понимал киевлянина, а житель Волыни — поокского вятича. Даже в таких приближенных к разговорной речи текстах XI—XIII вв., как граффити на стенах Софийских соборов в Киеве и Новгороде, диалектные отличия проявляются в некоторых фонетических особенностях (например, «цоканье» на северо-западе), очень незначительно — в морфологии и практически отсутствуют в синтаксисе. Даже черты, считавшиеся ранее определяющими один из диалектов, оказались на поверку общераспространенными, хотя в одном из диалектных ареалов они могут быть более частотны. К таким чертам, например, относили южнорусское окончание -ови (-еви) в дательном падеже единственного числа личных имен: Петрови, Семенови, якобы в противоположность северо-западному -у (-ю): Петру, Семену. Однако в надписи XIII в. из Софии Киевской присутствуют обе формы: «Господи, помози рабам попам своим Павлу, Семенови, Кузови, Фоме, Пеоне»10. Такое же смешение форм находим и в новгородских памятниках, например, на так называемом каменном Мирославовом (или Воймерицком) кресте (XI или XII в.): «Мирославу и Лазореви братья и мати Мирослава поставили хрест»11. Форма -ови (-еви) особенно распространена на севере в XI — первой четверти XII в., позднее ее употребление сокращается.

57. Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киевской XI—XVII вв. Киев, 1976. С. 84.

58. Рождественская Т. В. Воймерицкий крест // Древняя Русь в средневековом мире. С. 147.
70

Глаголическая надпись (граффито из Софийского собора в Новгороде)

71

С распространением письменности после принятия христианства в 988 (989) г. на Русь приходит церковнославянский (южно- или древнеболгарский) язык, созданный в IX в. Кириллом и Мефодием как язык переводов с греческого богослужебных книг. Вместе с ним распространяется кириллица как основная форма письменности: более ранняя глаголица была известна на Руси (есть, например, несколько граффити на стенах Софийских соборов в Киеве и Новгороде), но она не получила распространения.

72

С конца Х в. церковнославянский становится языком литургии и богослужебных книг, частично церковной литературы59. Однако уже в старейших древнерусских рукописях находят отражение влияния живой восточнославянской речи на церковнославянский язык. Они проявляются в орфографии (например, замена греческой омеги кириллическим о), в фонетике и морфологии. Одновременно церковнославянский язык оказывает существенное воздействие на формирование древнерусского наддиалектного языка (иногда древнерусский называется церковнославянским русского извода) — языка литературных, историографических и церковных (не богослужебных) текстов.

59. Рождественская Т. В. Церковнославянский язык // Древняя Русь в средневековом мире. С. 869.
73

Соотношение этих двух языков — предмет дискуссий, но наибольшее распространение имеет мнение, что на Руси этого времени существовала диглоссия — двуязычие со строго разграниченными сферами употребления обоих языков: церковнославянский господствовал в сакральной сфере, древнерусский был наддиалектным литературным (книжным) языком. В его основе, как считается, лежал киевский диалект, а его формирование происходит в XI—XII вв. На этом языке написаны все летописные памятники, начиная с «Повести временных лет», но также и Новгородские летописи, и Киевская (в составе Ипатьевской) летопись, и многие другие. На нем написаны «Слово о Законе и Благодати», Киево-Печерский патерик и житийная литература, посвященная князю Владимиру, Борису и Глебу, послания церковных иерархов и «Поучение» Владимира Мономаха, а также десятки других произведений древнерусской литературы. Киев был крупнейшим центром литературной деятельности, и уже одно это способствовало общерусскому использованию киевского диалекта. Но летописание велось и в Новгороде, и во Владимире, и в Галиче и в других крупных центрах. Диалектные особенности соответствующих регионов проникали в создаваемые здесь тексты, но в незначительном объеме, не меняя главных свойств древнерусского языка. В разном соотношении церковнославянизмы, русизмы и диалектизмы проявлялись и в разных жанрах древнерусской литературы, но вся эта вариативность потому и была возможна, что она осуществлялась в рамках одного живого и развивающегося языка. Его цельности и унификации способствовало его существование в рамках одного политического образования — Древнерусского государства и единой церковной организации, а также оживленные связи между отдельными регионами восточнославянского мира.

74

Сознание единства «славянского» языка остро ощущалось летописцами и неоднократно подчеркивалось составителем «Повести временных лет»:

«Вот только кто говорит по-славянски на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане… А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне; хоть и полянами назывались, но речь была славянской. Полянами прозваны были потому, что сидели в поле, а язык был им общий — славянский» (ПВЛ. С. 10).

75

Роль государства в образовании древнерусской народности

 

При всей этнокультурной и языковой близости восточнославянских общностей в догосударственную эпоху единая древнерусская народность вряд ли возникла бы, не будь они объединены в одном политическом образовании — Древнерусском государстве. Расселившиеся по Восточноевропейской равнине восточнославянские общности были уже не этно-территориальными образованиями (племенами в собственном смысле слова), но образованиями этнополитическими. Длительные миграции способствовали ускорению процессов их социально-политического развития и ломали родовые устои и обычаи. Новые наименования большинства из этих общностей, как пишет летописец, получены ими уже после освоения новой территории:

«эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане» (ПВЛ. С. 8).

76

Показательно, что бóльшая часть этих наименований отражает гео-топографические особенности местности: поляне заселили лесостепную зону — «поле», древляне — южную часть лесной зоны, и летописец нередко называет их землю «в Деревах», подчеркивая тем самым происхождение названия. Дреговичи заселили болотистую область и получили наименование от слова «дрегва» — «болото». И лишь «славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем — словенами» (ПВЛ. С. 8).

77

Рассказывая об обычаях различных восточнославянских народов («языков»), летописец говорит о существовании в их объединениях «княжений»:

«И после этих братьев (Кия, Щека и Хорива. — Е. М.) стал род их держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у словен в Новгороде свое, а другое на реке Полоте, где полочане» (ПВЛ. С. 10).

78

Однако летописец понимает под словом «княжение» не область, в которой властвует князь, а саму княжескую власть — во всей Русской земле или в ее части («Начало княжения Всеволода в Киеве»; таким же образом летописец отмечает установление власти Святослава Игоревича под 945 г., Ярослава Владимировича Мудрого в Киеве под 1016 г., Изяслава Ярославича в Киеве в 1054 г., Владимира Всеволодовича Мономаха в Киеве в 1113 г. и др.). Территория, на которую распространяется власть одного князя, называется им обычно «волость», которой «володеет» данный князь. При всей этнокультурной и языковой близости восточнославянских общностей в догосударственную эпоху единая древнерусская народность вряд ли возникла бы, не будь они объединены в одном политическом образовании — Древнерусском государстве. Расселившиеся по Восточноевропейской равнине восточнославянские общности были уже не этно-территориальными образованиями (племенами в собственном смысле слова), но образованиями этнополитическими. Длительные эмиграции способствовали ускорению процессов их социально-политического развития и ломали родовые устои и обычаи. Новые наименования большинства из этих общностей как пишет летописец, получены ими уже после освоения новой территории: «эти, славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане» (ПВЛ. С. 8).

79

Взятие древлянского Искоростеня Ольгой (Радзивиловская летопись, XV в., л. 30 об.)

80

Показательно, что бóльшая часть этих наименований отражает гео-топографические особенности местности: поляне заселили лесостепную зону — «поле», древляне — южную часть лесной зоны, и летописец нередко называет их землю «в Деревах», подчеркивая тем самым происхождение названия. Дреговичи заселили болотистую область и получили наименование от слова «дрегва» — «болото». И лишь «славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем — словенами» (ПВЛ. С. 8).

81

Рассказывая об обычаях различных восточнославянских народов («языков»), летописец говорит о существовании в их объединениях «княжений»:

«И после этих братьев (Кия, Щека и Хорива. — Е. М.) стал род их держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у словен в Новгороде свое, а другое на реке Полоте, где полочане» (ПВЛ. С. 10).

82

Однако летописец понимает под словом «княжение» не область, в которой властвует князь, а саму княжескую власть — во всей Русской земле или в ее части («Начало княжения Всеволода в Киеве»; таким же образом летописец отмечает установление власти Святослава Игоревича под 945 г., Ярослава Владимировича Мудрого в Киеве под 1016 г., Изяслава Ярославича в Киеве в 1054 г., Владимира Всеволодовича Мономаха в Киеве в 1113 г.). Территория, на которую распространяется власть одного князя, называется им обычно «волость», которой «володеет» данный князь.

83

Сбор дани (Радзивиловская летопись, XV в., л. 34 об.)

84

Тем не менее использование слова «княжение» предполагает существование князя (в терминологии летописца), то есть верховного правителя. Слово «князь» было заимствовано славянами из готского языка (< kuningas) и вошло в употребление во всех славянских языках, в том числе и в древнерусском. Однако в представлении летописца княжения, то есть княжеская власть, есть не у всех восточных славян, а только у полян, древлян, дреговичей, словен и полочан. Насколько точны сведения, дошедшие до составителя «Повести временных лет» — а писал он 200, а то и 300 лет спустя, — сказать сложно. Но опираясь на его пересказы устных «исторических» преданий (а они и были его основными источниками для повествований о событиях IX—X вв.), а также данные археологических исследований и сведения писателей из тех регионов, где в это время уже существовала письменная культура (Византия, арабский мир)60, можно полагать, что часть восточнославянских общностей уже в IX в. представляла собой предгосударственные образования (политии). Такие образования уже в начале IX в. можно предполагать у новгородских словен (в Волховско-Ильменском регионе с центрами в Ладоге и на «Рюриковом» Городище), во второй половине IX в. — у полян и, вероятно, древлян. К тому же или несколько более позднему времени можно отнести сложение политий у полочан и северян. Возможно, каждая из них развилась бы в самостоятельное раннее государство, но в конце IX в. северная, Ладожская, и среднеднепровская, Киевская, политии были объединены под властью Олега, который, придя с войском с севера, захватил Киев, и «сел Олег, княжа, в Киеве» (в «Повести временных лет» под 882 г.). Олег, как и Рюрик, который «передал ему княжение»-власть, были скандинавами, и ударную силу в их войске составляли скандинавские воины — «варяги», которые не были связаны с интересами какой-либо одной восточнославянской общности. Именно эти — лучшие в то время в Европе — профессиональные воины обеспечили сначала прочность объединения двух далеко отстоящих друг от друга политий, а затем — на протяжении Х в. — подчинение Киеву других восточнославянских народов: северян, древлян и прочих. Результатом объединения среднеднепровского и ладожско-ильменского предгосударственных образований стало ускорение этнокультурной консолидации восточного славянства. Ранее она обусловливалась, во-первых, этническим родством «племен», во-вторых, экономическими связями регионов и проходила стихийно. Теперь, с образованием раннего государства с центром в Киеве она приобрела централизованный характер.

60. См.: Русь в IX—X вв. Археологическая панорама / Под ред. Н. А. Макарова. М., 2014; Древняя
Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия / Под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой,
А. В. Подосинова. М., 2009—2011. Т. 1—5; Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под
ред. Е. А. Мельниковой. 2-е изд. М., 2013.
85

В ближайшие годы после завоевания Киева Олег предпринимает ряд походов на соседние «племена»: древлян, северян, радимичей. По рассказам летописцев, их подчинение происходит более или менее мирным путем, но с древлянами и северянами Олегу пришлось воевать, хотя, если исходить из летописных формулировок, победа (и дань) достались ему легко. Действительность была намного сложнее. Древлянская, видимо достаточно мощная, полития, которая ранее боролась с полянами за господство на правобережье Днепра, если и подчинилась Олегу, то ненадолго: воевать с ними пришлось преемнику Олега Игорю, и лишь примерно через 50 лет княгине Ольге удалось привести их окончательно под власть Киева ценой страшного военного разгрома (по летописной дате — в 946 г.).

86

О длительности и сложности покорения северян говорят археологические данные. На рубеже IX—X вв. на юго-западе северянской земли, то есть ближе всего к Киеву, появляются «дружинные лагеря» — укрепленные поселения с большим количеством предметов вооружения и явным присутствием киевских воинов-скандинавов. Постепенное продвижение лагерей на восток маркирует этапы окняжения киевскими правителями северянской земли. К середине Х в. киевские князья подчинили себе также вятичей (которые, однако, оказывали сопротивление еще длительное время) и, вероятно, юго-западные группировки восточных славян, дулебов и хорватов. На этом завершился первый этап политической консолидации восточных славян.

87

В результате завоеваний двух первых киевских князей и брака Игоря с Ольгой — видимо, представительницей псковского, также скандинавского по происхождению, правящего рода — образовалось единое политическое пространство, включавшее все крупные восточнославянские общности. Территория нового государства протянулась с севера на юг и охватывала на севере земли новгородских словен и, вероятно, псковских кривичей; в междуречье Ловати, Западной Двины и Днепра — ареал (или его часть?) смоленских кривичей; на правом берегу Днепра — дреговичей, древлян и полян; на левобережье — радимичей, вятичей и северян. Их подчинение верховной власти киевских князей носило условный характер: главной его формой была выплата даней и участие в общерусских крупных походах, прежде всего, на Византию.

88

В остальном жизнь славянских политий, видимо, мало изменилась. Летописцы почти ничего не говорят об их политическом устройстве. Но рассказ о князе древлян Мале, «древлянах» (старейшинах?), которые посоветовали ему дать отпор притязаниям Игоря на вторичный сбор дани, «нарочитых мужах», которые пришли к Ольге в качестве сватов, показывает, что в древлянской политии, а вероятно и в других, сохранялась традиционная «докиевская» система власти.

89

Однако обособленность восточнославянских общностей была уже нарушена. Вопервых, центральная, киевская, власть предъявляла им некие общие требования, что унифицировало до определенной степени жизнь если не массы населения, то местной знати. Во-вторых, благодаря системе даней устанавливались регулярные и разнообразные контакты с центром власти — Киевом. По сообщению византийского императора Константина VII Багрянородного в трактате «Об управлении империей», написанном около 950 г., киевский князь со своими приближенными и дружинами отправлялся осенью в полюдье, объезжая «подплатежные» ему славянские общности, которые он называет «славиниями».

90

«Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и поднимаются в полюдия, что означает «кружение», а именно — в славинии вервианов (древлян), другувитов (древговичей), кривичей, севериев (северян) и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, спускаются в Киав (Киев)»61.

61. Константин VII Багрянородный. Об управлении империей / Под ред. Г. Г. Литаврина,
А. П. Новосельцева. М., 1998. С. 51.
91

Балтийско-Волжский путь

92

Сопоставление сведений Кон-стантина и летописного рассказа о сборе дани у древлян сначала воеводой Игоря Свенельдом, затем и самим Игорем, а также археологического материала показывает, что дани были фиксированными, собирались, вероятно, местными правителями и свозились в определенные центры («погосты»), откуда их и забирали киевские дружинники.

93

В-третьих, возможно наиболее важной формой интеграции славянских общностей в единое государство была торговля. Разумеется, обмен различными ценностями между «племенами» происходил и в догосударственную эпоху, но он не был регулярным и интенсивным, судя по археологическим данным. Иной характер носила дальняя, международная торговля62. Начиная с VIII в. через территорию Восточной Европы стал проходить крупнейший для того времени торговый путь, связавший Западную Европу с арабским Востоком — Балтийско-Волжский путь.

62. Мельникова Е. А. К типологии предгосударственных и раннегосударственных образований в
Северной и Северо-Восточной Европе. Постановка проблемы // Мельникова Е. А. Древняя Русь
и Скандинавия. Избр. труды. М., 2011. С. 15—34.
94

С конца этого столетия по Дону (позднее также и по всему течению Волги) — Верхней Волге — Мсте — Волхову — Ладожскому озеру — Неве на север начало во все больших количествах поступать арабское серебро. Клады восточных монет (дирхемов) IX—Х вв. на территории Руси, о. Готланд, в странах Балтийского региона насчитываются сотнями, только на о. Готланд найдено около 100 тыс. монет.

95

Мощный поток серебра оказал огромное влияние на социально-политическое развитие тех обществ, в которые оно поступало: в руках знати сосредоточивались огромные богатства, что способствовало ускорению социальной дифференциации, укреплению центральной власти, формированию системы перераспределения ценностей.

96

В обмен на серебро вывозились прежде всего пушнина и рабы: и то и другое чрезвычайно ценилось в арабском мире. Контролировавшие балтийскую торговлю скандинавы освоили речные пути из Ладожского озера на Волгу, создав сеть поселений и стоянок для торговли и отдыха купцов. Первой из таких факторий стала Ладога (совр. Старая Ладога).

97

Здесь уже в IX в. возникает полития, контролирующая ключевой отрезок Балтийско-Волжского пути — Ладожско-Ильменьский. Летописец называет ее первым князем скандинава Рюрика, приглашенного «княжить и володеть» славянами (словене и кривичи) и финнами (чудь, весь) (ПВЛ. С. 13). К моменту появления Рюрика, следовательно, в регионе уже существовало полиэтничное политическое образование, в котором «варяги из заморья» собирали дань. Не только «Повесть временных лет», но и археологические материалы подтверждают, что в регионе сложилась финно-славяно-скандинавская контактная зона межэтнического взаимодействия.

98

Дирхемы Х в.

99

В IX в. начинает функционировать и другой путь — Балтийско-Днепровский, который летописец назовет «путем из варяг в греки». Он вел в Византию и страны Переднего Востока и в Х в. существенно потеснил Волжский путь. Видимо, именно с переориентацией внешней торговли и было связано перемещение «руси» с севера в Среднее Поднепровье.

100

Глиняная медвежья лапа (Тимерёво)

101

Значение путей дальней торговли выходило далеко за рамки собственно экономики. Участие в торговле приносило огромные богатства — и местная, «племенная», знать не оставалась в стороне от проплывавших через подвластную ей территорию ценностей. Включиться же в торговую деятельность для нее не составляло труда: именно в землях словен, кривичей и финнов добывалась пушнина, и местная верхушка общества имела к ней непосредственный доступ. В торговые центры стекалась местная знать, а также ремесленники, судостроители, торговцы. Вокруг пути формировалась новая инфраструктура: поселения с гаванями, пути для подвоза товаров, стоянки для купцов и сборщиков товаров. Образовывалась широкая зона, где как социально-политические процессы, так и процессы этнокультурного взаимодействия протекали значительно интенсивнее.

102

Все крупные поселения с торгово-ремесленными функциями на Балтийско- Волжском и Балтийско-Днепровском путях полиэтничны: их населяют местные славяне, финны и скандинавы — как купцы и ремесленники, так и военные отряды. Именно в этих протогородских, а затем городских центрах в наибольшей степени и быстрее всего происходит смешение разноэтничных элементов культуры. На крупном поселении около дер. Тимерёво (около Ярославля) в погребениях дружинников с характерным скандинавским набором оружия и украшений встречаются глиняные медвежьи лапы и кольца — сакральные предметы финских культов.

103

Путь из варяг в греки

104

Погребения дружинников-скандинавов у дер. Гнёздово (около Смоленска) сопровождаются кривичской глиняной посудой, в женских захоронениях присутствуют как скандинавские, так и восточнославянские и западнославянские украшения. Гнёздовский комплекс находится на территории кривичей, но в нем отчетливо проявляется присутствие радимичей и вятичей. В погребальных древностях южной Руси выделяются не только славянские и скандинавские, но и значительное количество тюркских, кочевнических элементов. Например, в захоронении знатного воина (князя?) с женщиной и юношей-воином в Черной могиле (Чернигов, вторая половина Х в.) присутствуют скандинавские черты погребального обряда — ладья, а также оружие, фигурка идола (возможно, скандинавского бога Тора), игральные кости, череп козла на крышке котла; славянские глиняная посуда, серпы и другая хозяйственная утварь; венгерские сумка с накладками и два питьевых рога, оковки которых украшены растительным орнаментом «венгерского стиля».

105

Погребение в кургане Черная могила (Чернигов)

106

Погребение в Черной могиле — яркое проявление так называемой дружинной культуры Х в., материальной (но и духовной) культуры древнерусской военной элиты, которая состоит в значительной части из осевших на Руси скандинавов, но уже в середине Х в. включает славян, финнов, балтов, возможно, некоторое число представителей кочевого мира. Эта многонациональная элита быстро ославянивается: уже в договоре Руси с греками 944 г. некоторые из членов киевского княжеского рода носят славянские имена (Святослав, Предслава), двое из трех сыновей Святослава Игоревича, родившиеся в 950-е — 960-е гг., также названы славянскими именами — Ярополк и Владимир.

107

Фигурка скандинавского божка (Черная могила, Чернигов)

108

Питьевой рог (Черная могила, Чернигов)

109

Таким образом, на первом этапе консолидации Древнерусского государства усиливается, особенно в городских центрах, межэтническое взаимодействие, начинается славянизация скандинавской по происхождению элиты. Тем самым постепенно формируются предпосылки для образования древнерусской народности.

110

Второй этап сложения Древнерусского государства знаменуется политическим и административным освоением завоеванных на первом этапе территорий (их окняжением), а также подчинением пока еще независимых славянских общностей. Вероятно, в это время и начинает складываться древнерусская народность.

111

Новый государственный порядок — иерархизация власти, возникновение государственного аппарата, установление прямого управления на подчиненных территориях — способствовал объединению всего восточнославянского мира. Первой была произведена реорганизация властно-административной структуры в бывших «славиниях» — так называемые реформы княгини Ольги. Под 947 г. летопись сообщает:

112

«Отправилась Ольга к Новгороду и установила по Мсте погосты и дани и по Луге — оброки и дани, и ловища ее сохранились по всей земле, и есть свидетельства о ней, и места ее и погосты, а сани ее стоят в Пскове и поныне, и по Днепру есть места ее для ловли птиц, и по Десне, и сохранилось село ее Ольжичи до сих пор. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев» (ПВЛ. С. 29).

113

Если территория южной Руси вплоть до верхнего Поднепровья была охвачена системой полюдья и в ней уже существовали «дружинные лагеря» и центры сбора дани, то Новгород — северо-западная Русь — выплачивал «ради мира» установленную еще Олегом ежегодную дань размером в 300 гривен, которая, вероятно, доставлялась непосредственно в Киев.

114

Видимо, не случайно летописец говорит именно о Новгородской земле — Ольга создала в ней отсутствовавшую здесь ранее систему административных пунктов — погостов, через которые центральная власть могла осуществлять управление на местах. Ее преемники продолжили создание сети таких центров, которая в XI в. охватила всю Русь.

115

«Меты», деревянные цилиндры для запечатывания мешков с пушниной (Новгород)

116

Вторым важнейшим новшеством, оказавшим существенное влияние на консолидацию государства, была замена власти местной знати на власть представителей киевского княжеского рода. Стойкое сопротивление некоторых из славянских политий закончилось физическим устранением их правителей. Составитель «Повести временных лет» подробно рассказывает о взятии Ольгой древлянского племенного центра Искоростень и избиения его защитников, среди которых, вероятно, был и князь Мал со своими родичами (предполагается, что ключница Ольги Малуша, мать Владимира, была его дочерью, взятой в плен и превращенной в рабыню). Та же судьба, надо думать, постигла и других «племенных» князей.

117

Несколькими десятилетиями позже набравшее силу Древнерусское государство оказывается в состоянии подчинить себе последние независимые политии, существовавшие в Полоцке и, вероятно, Турове. История захвата кривичского Полоцка Владимиром и убийства его князя скандинава Рогволода и его сыновей подробно описана летописцем под 980 (в действительности 978) г. В результате к концу правления Владимира в пределах восточнославянского мира не осталось славянских общностей, не подвластных княжеской династии Рюриковичей.

118

На место некоторых из «племенных» князей уже Святослав сажает своих сыновей: Олега — в Древлянской земле, Владимира — в Новгороде. Принцип «родового» управления отдельными областями государства продолжает и Владимир, 12 сыновей которого заняли княжеские столы в Новгороде, Ростове, Полоцке, Турове, Муроме, Владимире, Тмуторокани и у древлян (ПВЛ. С. 54). Только Чернигов и Переяславль не упомянуты в этом списке — видимо, они управлялись непосредственно киевским князем. Эта традиция продолжается и дальше, и уже в XI в. в каждом из крупных городов, теперь уже включая Чернигов и Переяславль, правят князья-Рюриковичи.

119

Однако они не оставались там навсегда, а перемещались из одного города в другой по принципу старейшинства, занимая все более важные столы, главным из которых был киевский великокняжеский стол. В ΧΙΙ в. в крупнейших центрах Руси, Чернигове, Смоленске, Владимире на Клязьме, закрепляется своя княжеская ветвь, ведущая начало от одного из сыновей или внуков Ярослава Мудрого. На Любечском съезде князей в 1097 г. был утвержден принцип «каждый [князь] да держит отчину свою». Но обладание отчиной — наследственным столом — не исключало претензий сильнейших князей, прежде всего черниговских, смоленских и владимирских, на владение Киевом — после смерти киевского князя, как правило, разгоралась борьба за Киев, иногда сопровождавшаяся военными действиями. «Младшие» же князья продолжали менять столы по распоряжению киевского великого князя: так, отец Владимира Мономаха, киевский князь Всеволод Ярославич, сажал его в Смоленске, Владимире-Волынском, Турове, Чернигове и Переяславле, и лишь через несколько лет после смерти Всеволода Владимир сел в Киеве. Лишь в XIII в. некоторые из княжеских ветвей окончательно осели в своих землях — это были в первую очередь владимиро-суздальские потомки Владимира Мономаха.

120

Перемещение князей сопровождалось переездом с место на место значительного количества их приближенных: собственной дружины, знати, священнослужителей. Так, летописцы отмечают, что Владимир Святославич пришел в Киев не только со своей дружиной («отроци Владимирови»), но и привел варягов, словен и кривичей. Именно они стали его опорой в последующих преобразованиях. Его сын, Ярослав Мудрый также утвердился в Киеве с помощью варягов и новгородцев, а Мстислав Владимирович пришел в Чернигов из Тмуторокани со своей дружиной, включавшей касогов. Когда Владимир Мономах вынужден был в 1094 г. оставить Чернигов, то вместе с ним ушло 100 дружинников с женами и детьми. Во время киевского восстания 1157 г. киевляне «избивали суздальцев по городам и селам, а товар (имущество. — Е. М.) их грабили»63 — видимо в правление скончавшегося Юрия Долгорукого администрацию составляли пришедшие с ним выходцы из Владимиро-Суздальского княжества.

63. ПСРЛ. М., 1998. Т. 2. Ипатьевская летопись. Стб. 489.
121

Синодальная кормчая, содержащая список Русской правды, конец XIII в.

122

Миграционные процессы затрагивали не только верхушку общества. Происходили и массовые переселения простого люда. После вокняжения в Киеве Владимир Святославич начал отстраивать оборонительные линии на границе с кочевниками-печенегами и возводить крепости. Откуда рекрутировались строители, неизвестно, но для гарнизонов крепостей Владимир вывез значительное количество людей из разных славянских и финских земель:

«И стал ставить города по Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суле, и по Стугне. И стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города» (ПВЛ. С. 54).

123

В 1031 г. Ярослав Мудрый и Мстислав во время похода на Польшу захватили много пленных, которых расселили по р. Роси (к югу от Киева), где возводилась новая оборонительная линия. С конца XI в. начинается колонизационное движение из Южной Руси в Волго-Окское междуречье. Вслед за князьями и их дружинами сюда двинулись крестьяне и ремесленники, давшие новым местам привычные им названия рек — Десна, Трубеж, Ирпень, Лыбедь, и городов — Владимир, Звенигород, Переяславль.

124

В миграциях участвовали и другие, неславянские народы, которые добровольно или принудительно интегрировались в государственную структуру Руси. На севере новгородская колонизация охватывает земли карелы, веси, других финских народов. В Волго-Окском междуречье была освоена территория мери. На юге на русских землях расселились тюркские кочевые племена торков, берендеев, турпеев и других, которые постепенно оседали на землю и оказывались под властью киевских, а черные клобуки — черниговских князей.

125

Круговорот князей, колонизация новых территорий и миграции были важным фактором, стимулировавшим политическую, но также и этнокультурную консолидацию древнерусского общества.

126

Ей способствовало введение общегосударственного письменного права. В славянских «племенных» общностях, как и повсюду на этой стадии развития, господствовало обычное право — комплекс общеизвестных правил и норм общественного поведения и регламент наказаний за их нарушение. Они хранились в памяти членов общества, еще не имевшего письменности. Введение христианства принесло на Русь письменную культуру, и уже предположительно в 1015 г. Ярослав Мудрый производит первую запись некоторых правовых норм — Краткую редакцию «Русской правды» («Правда Ярослава»). Согласно летописному рассказу, создать свод правовых норм Ярослава побудило восстание в Новгороде против «насилия» варягов в тот самый момент, когда к нему пришли вести о гибели его братьев Бориса и Глеба от руки Святополка, обеспечивавшего себе единоличное правление в Киеве. Намереваясь вступить в борьбу со Святополком, Ярослав вынужден был обеспечить поддержку новгородцев, чего он и добился, выплатив крупные суммы новгородской верхушке и «дав им правду». Как показали новейшие исследования, правовые нормы «Правды Ярослава» предназначались для относительно узкого круга субъектов — военной прослойки общества, а не всего населения Руси5. Но к этой прослойке принадлежала практически вся знать во всех регионах государства. Поэтому «Правда Ярослава» имела общерусское значение, уравнивая в правах русина и варяга, киевлянина и новгородца и тем самым способствуя консолидации общества.

64. Никольский С. Л. О дружинном праве в эпоху становления государственности на Руси //
Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4. С. 5—48.
127

Начиная с ХI в. процессы становления новой этнокультурной общности становятся более динамичными и интенсивными, охватывая все больше разнообразных сторон жизни. Теперь они «получили единую консолидирующую силу в лице государства» (П. П. Толочко), что существенно ускорило их и способствовало объединению разноэтничных общностей в единую древнерусскую народность.

128

Роль церкви в формировании древнерусской народности

 

Новый импульс образование древнерусской народности получило с принятием на Руси христианства как единой государственной религии.

129

Попытка ввести общегосударственную религию — еще языческую — была предпринята Владимиром Святославичем за несколько лет до принятия христианства. Тогда в Киеве, по рассказу летописца, Владимир основал языческое святилище с идолами шести главных богов, почитавшихся в разных регионах страны: Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши. Культ Перуна, княжеско-дружинного божества, был, видимо, провозглашен официальным культом. Но, как можно полагать из дальнейших событий, успеха «огосударствление» язычества не имело, и Владимир обратился к единобожию, соответствовавшему единоправству княжеской власти.

130

В 988 (или 989) г. киевский князь Владимир Святославич принял крещение в Корсуни от присланных византийским императором священников и, вернувшись в Киев, приказал креститься всем киевлянам, а затем послал в Новгород своего дядю Добрыню, жителей которого, по более поздней поговорке, «крестил огнем, а Путята мечом». Насильственный характер первичной христианизации отметил и митрополит Иларион около 1050 г.: Владимир «повелел и всей земле креститься во имя Отца и Сына и Святого Духа… даже если некоторые и крестились не по доброму расположению, но из страха к повелевшему , ибо благочестие его было сопряжено с властью»65. Новая религия с самого начала приобрела государственный статус под покровительством княжеской власти.

65. Слово о Законе и Благодати митрополита Илариона / Подготовка текста и коммент.
А. М. Молдована, перевод диакона А. Юрченко // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.,
1997. Т. 1: XI—XII вв. С. 45.
131

Крещение населения производилось, вероятно, не только в Киеве и Новгороде, но и в других крупнейших городах того времени. Иаков Мних (вторая половина XI в.) подчеркивает, что Владимир «крестил же всю землю Рускую от конца и до конца», «всю землю Рускую и грады украсил святыми церквами», «всю землю Рускую привел к Богу»66.

66. Зимин А. А. Память и похвала Иакова Мниха и житие князя Владимира по древнейшему списку //
Краткие сообщения Института славяноведения. 1963. № 37. С. 68—71.
132

Крещение Владимира и его дружины (Радзивиловская летопись, XV в., л. 62 об.)

133

Письменные свидетельства о широкомасштабной христианизации Руси уже в конце Х в. находят подтверждение в археологическом материале, прежде всего в изменении обряда погребения. Под воздействием христианского учения о Страшном суде и загробной жизни с конца Х в. наблюдается постепенный переход от традиционного языческого трупосожжения к христианскому трупоположению. Быстрее всего он происходил в Киевской земле, где фиксируется существенное нарастание числа погребений в грунтовых ямах, хотя и перекрытых курганными насыпями, несколько медленнее — в Новгородской земли и на юго-западе. Значительно позже, лишь на рубеже XI и XII вв. новый обряд стал преобладать на окраинах Древнерусского государства, на восточных рубежах северян, радимичей, вятичей, у финской муромы.

134

Христианизация Руси заняла длительное время — язычество сохранялось еще и в XII в., особенно в сельской местности и на периферии государственной территории. Тем не менее, распространение единой религии на всей территории Древнерусского государства было существенным вкладом в консолидацию как самого государства, так и древнерусской народности.

135

Еще более важным было создание церковной организации. Считается, что митрополия в Киеве была учреждена практически одновременно или чуть позже официального крещения Руси67. Во всяком случае, не позднее 997 г. русская митрополия упоминается в списке кафедр константинопольской церкви, а на протяжении XI в. основывается несколько епархий с центрами в крупнейших городах — столицах княжеств: в Новгороде и Белгороде (обе — уже в конце Х в.), Полоцке, Чернигове, Переяславле, Владимире-Волынском, Ростове. К середине XIII в. на Руси насчитывалось 16 епархий.

67. Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси Х—ХIII вв. М., 1989.
136

На политико-административную структуру Древнерусского государства наложилась церковная: вся его территория оказалась разделенной на епархии, границы которых в основном совпадали с границами княжеств. Формирование церковного управления находилось в тесной связи с развитием территориально-политической структуры Руси. Митрополичья кафедра соответствовала великокняжескому столу, епископские — княжеским столам.

137

Русские митрополиты назначались константинопольским патриархом из греков, крупных церковных деятелей Византии. На протяжении всего домонгольского времени было только два митрополита-славянина: Иларион и Кирилл Смолятич. Греками были в большинстве своем, во всяком случае в период становления русской церкви, не только церковные иерархи, но и приходские священнослужители — церковное образование начинается, вероятно, только в правление Ярослава Мудрого. Несмотря на происхождение и номинальное подчинение Константинополю, греки-митрополиты зависели от патриархата в основном в канонической сфере: они посвящались в сан в Константинополе и должны были следовать каноническим предписаниям патриарха. В целом же Киевская митрополия была относительно самостоятельной организацией, деятельность которой отражала интересы собственно Руси.

138

Карта епархий Киевской митрополии

139

В греческом происхождение высших церковных иерархов Киевской митрополии некоторые исследователи усматривали существенное преимущество для политической жизни Руси. Греки-митрополиты не были тесно связаны с киевскими великими князьями и стояли над политическими схватками удельных князей68. Они нередко служили посредниками между враждовавшими князьями. Их высокий духовный авторитет способствовал мирному урегулированию спорных вопросов и не раз предотвращал кровопролитие. Например, в 1101 г. князь Ярослав Ярополчич захватил город Берестье, за что киевский великий князь Святополк Изяславич взял его в плен и привез в Киев на расправу. Только благодаря настояниям митрополита Николая Святополк принял клятву Ярослава и отпустил его69. В 1136 г. митрополит Михаил не один раз «ходил с крестом» между поссорившимися киевским князем Ярополком Владимировичем и черниговскими Ольговичами, пока не добился их примирения, чего не смогли сделать княжеские послы70. Митрополиты осознавали эту свою функцию: поддерживать мир и порядок в стране, что отразилось в словах митрополита Никифора II киевскому князю Рюрику Ростиславичу: «Княже! Мы приставлены в Руской земле от Бога удерживать вас от кровопролитья…»71.

68. Голубинский Е. Е. История русской церкви. М., 1901. Т. 1. С. 320, 323—325.

69. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 250.

70. Там же. Стб. 299. 71. Там же. Стб. 684.
140

Ориентированность церкви на русскую, а не византийскую действительность, отразилась в языке богослужения, которым стал не греческий, а церковнославянский (староболгарский), близкий древнерусскому язык. Он был понятен массе прихожан, и объединял их в единое сообщество — христианское. Язык богослужения был един для всех жителей Древнерусского государства вне зависимости от их этнической принадлежности — и это также служило сглаживанию этнокультурных различий.

141

Церковь ввела новое для Руси церковное право72. Его канонические нормы были детально разработаны в Византии, и соответствующий памятник — «Номоканон» был принесен на Русь в самом начале ее христианизации. Однако подробные и чрезвычайно детализированные нормы «Номоканона», к тому же отражавшие условия сложившегося христианского общества, были не всегда пригодны для новообращенных жителей Древнерусского государства. При разработке церковного законодательства местные особенности были приняты во внимание, и во главу угла была поставлена борьба с язычеством во всех его проявлениях. Церковь подчинила своей юрисдикции некоторые сферы обычного права — прежде всего вопросы семьи и брака, ввела новые формы клятвоприношения — целование креста вместо языческих клятв.

72. Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI—XIII вв. М., 1978.
142

Клятвоприношение воинами князя Игоря, христианами (слева) и язычниками (справа), при заключении русско-византийского договора 944 г. (Радзивиловская летопись, XV в., л. 26 об.)

143

Был учрежден и церковный — отличный от княжеского — суд. Ему подлежали все лица, связанные с деятельностью церкви, а позднее и монастырские крестьяне. В церковном суде рассматривались также вопросы, связанные с моралью и нравственностью, неуважением к христианским святыням, исполнением языческих обрядов, колдовством.

144

Церковное право и церковный суд не делали различий по этническому, культурному и даже — номинально — социальному признаку. Церковь следовала словам апостола Павла: «…нет ни Эллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3, 11), стирая тем самым этнические и культурные различия между отдельными восточнославянскими и неславянскими сообществами.

145

Христос вручает короны Борису и Глебу Владимировичам (Сильвестровский сборник, вторая половина XIV в.)

146

В утверждении христианства и объединении населения Древнерусского государства важное место заняло прославление русских святых. Первыми общерусскими святыми стали Борис и Глеб, сыновья Владимира Святославича, убитые в ходе борьбы за киевский стол в 1015 г.73 Их канонизация, вероятно, состоялась в 1072 г., после чего их культ широко распространился во всем государстве, и они стали самыми почитаемым святыми.

73. В домонгольское время сложилось также почитание варягов-мучеников, об убийстве которых
рассказывается в «Повести временных лет» под 983 г., однако неясно, когда именно они были
объявлены святыми.
147

Вероятно, в то же время происходит и канонизация игумена Киево-Печерского монастыря Феодосия (ум. в 1074 г.). В домонгольское время были причислены к лику святых княгиня Ольга и князь Владимир. Посмертный панегирик Владимиру представляет его как святого — крестителя Руси, «нового Константина великого Рима», память о котором «держат русские люди», прося для него «царства небесного» (ПВЛ. С. 58). Предполагается, что уже вскоре после его смерти в 1015 г. было составлено его житие.

148

Возникновение пантеона древнерусских святых породило большую житийную и молитвенную литературу. Они восхвалялись за стойкость в вере, за ее распространение, но прежде всего за то, что своими трудами они прославили Русскую землю и стали ее небесными защитниками. В памятниках, посвященных русским святым, постоянно подчеркивалось их общерусское значение. Феодосий называется «архимандритом всея Руси начальником», а его останки «испускают лучи чудес во все концы земли Русской»74. Борис и Глеб прославляются как «заступники Русской земли», «подающие целебные дары Русской земле»75. Святые оказывают помощь князьям в борьбе с иноземными врагами, являются патронами государства.

74. Похвала св. Феодосию // Памятники русской литературы XII и XIII вв. / Изд. В. Яковлевым. СПб., 1972. С. 64, 67.

75. ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Стб. 137.
149

Как и христианство в целом, культы общерусских святых сплачивали население Древней Руси, а подвиги святых служили нравственными образцами.

150

Формируя единое религиозное пространство, церковь одновременно создавала и единый культурный мир, поскольку христианство не было только вероисповеданием с особым учением и моралью, но за почти тысячелетие своего существования оно выработало особую культуру и искусство, воплощавшие христианские идеологию и ценности.

151

Прежде всего, христианская культура была письменной: в ее основе лежала Книга — Библия, включавшая ряд канонически отобранных текстов разного происхождения. Наряду с Библией для церковной службы, отправления обрядов, совершения таинств были необходимы богослужебные книги. В дохристианской же Руси письменность практически отсутствовала: об этом говорит крайняя немногочисленность эпиграфических памятников, написанных кириллицей, — менее десяти.

152

Уже в первые два десятилетия после принятия христианства начинается бурное распространение письменности, использующей кириллицу (глаголица была известна, но употреблялась редко)76. К началу XI в. относится древнейший письменный текст — так называемая Новгородская псалтырь, запись псалмов на навощенных деревянных табличках для письма (церах).

76. Медынцева А. А. Грамотность в Древней Руси (По памятникам эпиграфики X — первой половины XIII в.). М., 2000; Франклин С. Письменность, общество и культура в Древней Руси / Пер. с
англ. Д. Буланина. СПб., 2010. См. также выше в Главе 3.
153

В середине XI в. начинается создание рукописных книг: переписываются евангелия, составляются сборники выдержек из авторитетных сочинений византийских писателей77, развивается летописание. Уже первая сохранившаяся рукопись — Остромирово евангелие (1056—1057 гг.) — поражает высоким мастерством и письма, и исполнения миниатюр, что свидетельствует о появлении на Руси профессиональных писцов.

77. Столярова Л. В., Каштанов С. М. История книги в Древней Руси XI—XVI вв. М., 2010.
154

Начала «учению книжному» заложил Владимир, который «посылал собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились еще они в вере и плакали о них как о мертвых…» (ПВЛ. С. 53). Летописец высоко оценивает начинание Владимира («Когда отданы были в учение книжное, то тем самым сбылось на Руси пророчество, гласившее: “В те дни услышат глухие слова книжные, и ясен будет язык косноязычных”»: ПВЛ. С. 53), продолженное Ярославом, который «собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением божественным…» (ПВЛ. С. 66). Спустя столетие автор «Повести временных лет» с восхищением оценивает книжное знание: «Велика ведь бывает польза от учения книжного; книгами наставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это ведь — реки, напояющие вселенную, это источники мудрости; в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся» (ПВЛ. С. 66).

155

Миниатюра из Остромирова евангелия (евангелист Лука)

156

На Русь Библия и богослужебные книги приходили из Болгарии в переводах с греческого на церковнославянский язык, выполненных Кириллом и Мефодием еще в IX в. Однако уже не позднее 1030-х гг. начинает использоваться и древнерусский язык, на котором ведется летописание. Книги для древнерусского общества были не только «источниками мудрости» — расходясь по всей Руси, они распространяли единый литературный, «книжный» язык и формировали единую письменную культуру и единую культурную общность.

157

Самосознание древнерусской элиты

 

Важнейшим признаком существования народности, наряду с языком, территориально-политической и культурной общностью, является коллективное самосознание — восприятие себя индивидами в качестве членов единой общности — этнокультурной, религиозной, политической. В Древней Руси, как и вообще в средневековой культуре, самосознание не осмыслялось его носителями как самостоятельное явление и лишь косвенно отражалось в письменных текстах в самых различных формах. Поскольку подавляющее большинство памятников древнерусской письменности, в том числе и светской литературы, включая летописание, были созданы учеными монахами, то в этих текстах нашло отражение самосознание элиты, присущее лишь некоторой, но наиболее влиятельной части общества, формирующей государственную идеологию. Особенности самосознания рядовых горожан, ремесленников и тем более массы крестьян остаются по большому счету недоступными для нас, так как массовые представления не подвергались письменной фиксации. Лишь в берестяных грамотах иногда проскальзывают следы восприятия древнерусского общества новгородцами и жителями Новгородской земли.

158

Этнополитическое самосознание: обозначения народа и государства

 

Первым и наиболее важным показателем этнополитического самосознания являются представления об этнической целостности народа и принадлежности его к одному государственному образованию. И то, и другое проявляется прежде всего в названии (самоназвании) народа и государства.

159

Такими самоназваниями в словоупотреблении ΧΙ—XIII вв., стали этноним «русь» как обозначение народа (с производными от него прилагательным «руский» и индивидуализирующим наименованием «русин») и политонимы «Русь» и «Русская земля» как обозначение Древнерусского государства78.

78. Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Название «русь» в этнокультурной истории
Древнерусского государства (IX—X вв.) // Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия.
С. 133—152; Насонов А.Н. «Русская земля» и образование Древнерусского государства.
М., 1951.
160

Оба политонима равнозначны и широко используются летописцами, церковными писателями, и авторами берестяных грамот: наименование «Руская земля» в «Повести временных лет» употреблено более 60 раз. Впервые оба названия упоминает митрополит Иларион около 1050 г.:

«владычествовали они (Владимир и Ярослав. — Е. М.) не в безвестной и худой земле, но в Руской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли».

«Тот (Христос. — Е. М.) покорил Богу царство в еллинской и римской стране, ты же (Владимир. — Е. М.) — на Руси»79.

79. Слово о Законе и Благодати. С. 45, 49.
161

По представлениям летописца, возникновение как этнонима, так и политонима имеет точную дату и связано с конкретными событиями. Поставив перед собой задачу рассказать «Откуда пошла Руская земля», он открывает анналистическую (то есть датированную), основную часть «Повести временных лет» объяснением, когда и при каких обстоятельствах возникло название:

162

«В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Руская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом» (ПВЛ. С. 12).

163

Летописец недвусмысленно связывает возникновение названия «Руская земля» с его упоминанием «Хронике» Георгия Амартола, рассказывавшем о том, что в отсутствие императора Михаила город был осажден огромным флотом «северных варваров», безжалостно разграбивших окрестности столицы. Согласно участнику этих событий патриарху Фотию, лишь чудо Богородицы спасло город от гибели. Проповеди Фотия, произнесенные во время осады и сразу после нее, легли в основу многочисленных рассказов позднейших византийских писателей.

164

Сам поход, во главе которого, по мнению летописца, стояли Аскольд и Дир (византийские авторы предводителей похода не называют), описан им подробно — на основании той же византийской хроники — но под 866 г. Летописные датировки и похода, и начала царствования Михаила ΙΙΙ, неверны: проповеди Фотия были произнесены в 860 г., а Михаил правил с 842, а не 852 г. Кроме того, ни Фотий, ни его последователи не говорят о «Руской земле» — они называют нападавших «росами», то есть «русью» (о более ранних упоминаниях росов в византийских источниках летописец не знал). Но для нас важно сейчас другое — то значение, которое летописец придает фиксации наименования, пусть и в форме «рос», в письменном тексте. В его (как и вообще в средневековом) представлении сам факт первого называния предмета в авторитетном источнике равнозначен его созданию.

165

Принципиальная важность первого известного летописцу упоминания руси в византийской хронике затушевывает для него очевидное противоречие: название «русь», по его же словам, возникает существенно позже — по его датировке, в 882 г. после захвата Киева и убийства Аскольда и Дира:

«сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: “Да будет это мать городам русским”. И были у него варяги, и словене, и прочие, прозвавшиеся русью» (ПВЛ. С. 14).

166

«Русь» здесь, как видим, отнюдь не этноним, а обозначение войска Олега, включавшего разноэтничные народы. Также и в статье 852 г. «русью» названо войско, осадившее Константинополь: «приходила русь на Царьград».

167

Приведенные тексты показывают, что названия «русь» и «Русь» / «Руская земля» отнюдь не однозначны, особенно в рассказах о событиях ΙΧ—Χ вв. Связано это, прежде всего, с происхождением и эволюцией значения названия «русь» и его производного «Руская земля».

168

После двухсотлетних дискуссий о происхождении названия «русь» языковедами и подавляющим большинством историков признано, что наиболее научно обоснованно с лингвистической и исторической точек зрения его возведение к финскому Ruotsi, эстонское Rоotsi (современное значение — Швеция), происходящему от древнескандинавского rōþer, rōþsmenn «гребец, участник похода на гребных судах». Так называли себя скандинавы, по преимуществу свеи, выходцы из Средней Швеции, которые уже в V в. основывали свои поселения на о. Сааремаа, на берегах Финского залива, а с VII в. начали осваивать Приладожье — земли, населенные финскими народами. После расселения словен в Ладожско-Ильменском регионе образовалась финно-славяно-скандинавская контактная зона, ставшая ядром одной из политий, на основе которых сложилось Древнерусское государство. Финское Ruotsi, как и славянское русь и значально было неэтническим, а этно-профессиональным названием, обозначавшим скандинавских (по преимуществу шведских) воинов-гребцов и их отряды, собиравших дань и торговавших в регионе. Не случайно, два летописца XII в. называют отряд, пришедший с Рюриком, один — «русью», другой — «дружиной»:

169
Новгородская первая летопись, отражает
текст Начального свода 1090-х гг.
Повесть временных лет, 1110-е гг.
«Изъбрашася З брата с роды своими, и пояша
со собою дружину многу и предивну, и
приидоша к Новугороду»80.
«И избрались трое братьев со своими родам, и
взяли с собой всю русь» (ПВЛ. С. 13).
80. Новгородская первая летопись старшего и младшего извода / А. Н. Насонов. М., 1950
(репр. 2000).
170

Поход руси на Царьград 860 г. и чудо ризы Богородицы (Радзивиловская летопись, XV в., л. 10)

171

«Русью» назвалось разноэтничное войско Олега, заняв Киев, а также насчитывавшее еще большее число участников войско Игоря, напавшего в 941 г. на Византию («Пошел Игорь на греков. И послали болгары весть царю, что идут русь на Царьград»: ПВЛ. С. 22), и даже в 1043 г. — собственная дружина Владимира Ярославича, отправленного Ярославом Мудрым против Византии, в противоположность «варягам» — скандинавам-наемникам: «И рекоша же русь Володимеру: станем зде на поле. А варязи рекоша: поидем под город (Константинополь. — Е. М.81. К «руси» принадлежат первые киевские князья: хотя они — скандинавы по происхождению и носят скандинавские имена, летописец никогда не называет их «варягами», собирательным обозначением скандинавов, — они всегда «князи руские». «Росами» называет скандинавскую военную элиту в Киеве и византийский император Константин VII Багрянородный, в середине Х в. подробно описавший ее «суровый образ жизни». От этого-то «рода рускаго» и «князей руских» в 911 и 944 гг. послы (носящие по преимуществу скандинавские имена) заключают договоры с греками.

81. ПСРЛ. М., 2000. Т. ХIV: Новгородская четвертая летопись. С. 115.
172

Среднее Поднепровье, оказавшееся под непосредственной властью «князей руских», после прихода Олега в Киев и его завоеваний соседних славянских «племен» получило наименование «Руская земля», то есть земля, на которой первые киевские князья собирали дань.

173

К середине Х в. этническая ситуация меняется: военная элита перестает быть этнически однородной, в нее втягиваются и славяне, и финны, и несколько позднее тюрки. Именослов договора 911 г. — целиком скандинавский, договора 944 г. — включает финские (Апубскарь, отэтнонимические Либь и Истр-Эст) и славянские имена (Синько, Боричь). Среди имен представителей княжеского рода также появляются славянские — Святослав, Предслава. Первоначальная русь, осевшая в Киеве, начинает славянизироваться. Соответственно изначальный «скандинавский» этнический компонент значения слова «русь» размывается и постепенно утрачивается, а само наименование начинает обозначать основное, восточнославянское население под властью «руских князей». Этноним «русь» и прилагательное «русский» приобретает новое, соответствующее ситуации XI—XIII в. значение «восточнославянский». Появляется и определение индивида, принадлежащего к «руси» — «русин», хотя используется оно редко. Впервые оно употреблено летописцем начала XII в. под 1051 г.: «Поставил Ярослав русина Илариона митрополитом в святой Софии, собрав епископов» (ПВЛ. С. 68). Название «русь» почти полностью вытесняет наименования отдельных «племен»: этноним «поляне» последний раз употребляется в «Повести временных лет» под 944 г., «древляне» — под 977 г. и так далее. Соответствие «славянский» — «русский» осмыслено летописцем как преемственность прежде всего наименования: «А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне» (ПВЛ. С. 16).