ХХ век: волны революционных трансформаций
ХХ век: волны революционных трансформаций
Аннотация
Код статьи
S207987840002498-6-1
DOI
10.18254/S0002498-6-1
Тип публикации
Статья
Статус публикации
Опубликовано
Авторы
Мирзеханов Велихан Салманханович 
Должность: Главный научный сотрудник
Аффилиация: Институт всеобщей истории РАН
Адрес: Российская Федерация, Москва
Аннотация
Принято считать, что XX век завершает эпоху, начавшуюся еще в Новое время. Это период торжества и одновременно поражения её идеалов — в политике, социальной жизни, науке, искусстве. Происходили радикальные эксперименты по переустройству мира, которые сочетали в себе крайние противоположности. В полной мере они отражались в феномене революций, который имеет многомерную структуру. XX столетие — это время революций и в социальной жизни, и в науке и технике, и в искусстве одновременно. В статье анализируются революционные волны ХХ столетия, выявляются их движущие силы, последствия революционных трансформаций как для отдельных стран и регионов, так и для всего мира.
Ключевые слова
революции, революционные волны, 1917 год, 1968 год, коммунизм, социализм, контрреволюция, демократизация
Классификатор
Новейшая история (c XX в. )
Дата публикации
31.08.2018
Кол-во символов
25629
Всего подписок
17
всего просмотров
646
Оценка читателей
0.0 (0 голосов)
Цитировать Скачать pdf

Для скачивания PDF необходимо авторизоваться

Содержание публикации
1 XX век — это столетие альтернатив. Постоянное столкновение противоположных общественно-политических тенденций и направлений развития обществ и государств определяли его смысл и содержание. Можно сказать, что альтернативы характеризовали всю историю человечества, но именно XX век сконцентрировал в себе исторические разломы и противоречия, придав им глобальный смысл1.
1. Всемирная история: В 6 т. / гл. ред. А.О. Чубарьян; М., 2011. Т. 6: Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций: Кн.1 / отв. ред. А.О. Чубарьян. 2017. С. 5.
2 За каждым вариантом развития стояли определенные социальные группы, политические силы, партии, массовые организации, влиятельные и широко известные политики или интеллектуалы. Проблема выбора, таким образом, из теоретического рассуждения превращалась в острое общественное противостояние, приводившее к национальным, региональным или даже всемирным катаклизмам. Всемирные, объединительные процессы в истории ХХ столетия тесно соседствуют с процессами фрагментации, раздробления, обособления; часто в истории ХХ века преобладает частное и единичное. Исследователи стремятся понять исторический смысл минувшего столетия, взаимосвязь и взаимозависимость отдельных частей и событий нашего мира2.
2. Чубарьян А. О. Глобальный XX век // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. Вып. 10 (54). URL.: >>>>
3 Принято считать, что XX век завершает эпоху, начавшуюся еще в Новое время. Это период торжества и одновременно поражения ее идеалов. Известный британский историк Эрик Хобсбаум назвал XX век «эпохой крайностей», имея в виду радикальные эксперименты по переустройству мира и сочетание крайних противоположностей3. В полной мере эти противоположности отражались в феномене революций, который имеет многомерную структуру. XX столетие — это время революций и в социальной жизни, и в науке и технике, и в искусстве одновременно. Понятие революционных волн является открытым по своей сути, иначе все дискуссии о нем давно бы закончились. В книге классика американской историографии Мартина Малиа ставится правомерный вопрос: «С падением коммунизма современный революционный феномен как будто исчерпал себя. Так ли это? Или революция — вечная пружина людских дел?»4 Чтобы найти ответ на данный вопрос и понять драму целого столетия, необходимо исследовать революции как элементы транснационального процесса, поместить революционные волны XX века в контекст всей мировой революционной традиции.
3. Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914—1991). М., 2004.

4. Малиа М. Локомотивы истории: Революции и становление современного мира. М., 2015. С. 8.
4 XX столетие — действительно время переоценки ценностей и смены координат; определяющим для всего века стал образ «смены миров». Мир в XX веке — неустойчивый, подвижный, пронизанный токами внутреннего беспокойства, нередко — вздыбленный и парадоксальный, теряющий ориентиры, ясные критерии. История миграций, депортаций, изгнания раскрывает этот феномен особенно ярко5. Внутренняя катастрофичность стала характерной приметой «века-волкодава», как называл его О. Э. Мандельштам6.
5. Мирзеханов В. С., Ковалёв М. В. Интеллектуальные миграции ХХ века: к вопросу о моделях изучения // Вопросы истории. 2018. № 3. С. 108—123.

6. Мандельштам О. Э. «За гремучую доблесть грядущих веков…» [1931, 1935] // URL.: >>>>
5 Социальное ускорение либо замедление времени является результатом неравномерности, в нем заключается особенность современной научной картины мира в отличие от классической. Мировая история предстает как чередование господства нескольких мир-экономик, объединенных единым центром и временными ритмами. Время мира продуцирует себя, указывая на неоднородность и зависимость от места и эпохи. В эпоху модерна меняется мера исторического развития и ускоряется ход мировой истории, мы живем по законам линейного времени, но должны констатировать, что повседневное время постоянно ускоряет свой бег и теряет линейность7. Отталкиваясь от социокультурного многообразия и нелинейности постнеклассического понимания темпоральности, мы приобретаем возможность интерпретации прошлых исторических событий. Э. Гидденс справедливо отметил: «История есть, прежде всего, временность (темпоральность), события в своей протяженности и длительности. Мы склонны ассоциировать временность с линейной последовательностью, а потому история представляется нам как движение в видимом направлении. Однако в действительности … следует говорить об “историчности” как определенном смысле существования в социальном мире, подверженном непрерывным изменениям»8. Историческое время реализует себя в конкретных форматах как социальное время.
7. Троицкий С. А. Ускорение времени // Философия старости: геронтософия. Сб. материалов конференции. СПб., 2002. С. 66—71.

8. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. 2-е изд. М., 2005. С. 35.
6 Революционные трансформации, ставшие проявлением социального ускорения времени, сделались фундаментальной тенденцией развития мира в XX веке. Эти процессы можно условно разделить на несколько волн. Они способствовали включению в политическую и общественную жизнь огромных масс. Однако революционная динамика была сопряжена с большими трудностями и носила весьма противоречивый характер.
7 Вне всякого сомнения, революции были неотъемлемой частью мира эпохи модерна. Социальные встряски, несправедливость, неблагополучие, огромное число ненужных жертв замедляют, останавливают темпоральность общества; жизнь замирает, отбрасывая в прошлое привычные политические режимы, деспотические правления. Но вопрос о революционных волнах не ограничивается историей событий и хронологий. Идея о том, что Первая мировая стала исходной точкой для катастроф ХХ века предполагает, что XIX век закончился в 1914 г.9 Первая мировая война, резко усилив недовольство многих народов своим положением, привела к первому массовому разочарованию в демократии. Результатом стало появление антидемократических движений и утверждение авторитарных и тоталитарных режимов. Революция 1917 года в России стала одним из основополагающих событий начала ХХ в., положив начало череде социальных потрясений в других странах (Германия, Турция, Австро-Венгрия) и предопределив социально-утопические проекты в Советской России, Монголии, Китае, Корее, Кубе и так далее. Модус исторического прошлого значим в социальном конструировании темпоральности, в условиях катастрофического поражения в Первой мировой войне и усиления гражданского противостояния Великая русская революция предстает перед нами сжатым как пружина временем, сплетенным воедино трагическим пучком отдельных темпоральностей, не только враждебных друг другу, но деструктивных, стремящихся уничтожить друг друга10.
9. Мирзеханов В. С. XIX век в мировой истории (к выходу V тома «Всемирной истории») // Новая и Новейшая история. 2015. № 4. С. 6—8; Он же. Глобальная история XIX—XX вв.: подходы, модели времени // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. Вып. 10 (54). URL.: >>>>

10. Ярская-Смирнова В. Н., Ковалёв М. В. Темпоральность революции в дискурсе русской эмиграции // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. 2017. Т. 10. Вып. 3. С. 272.
8 В 1917 г. темпоральность недовольства российским самодержавием как любого конфликта между ресурсами и притязаниями достигла апогея: несбывшиеся надежды разжигали революционное насилие, направленное против царского режима. Февральское время 1917 года, сместив самодержавие, стремилось создать либеральную республику, а темпоральность Октября спровоцировала государственный переворот, свержение Временного правительства, породила фантом революции во имя осознаваемой как реальность утопии. Новыми чертами темпоральности стали иррационализация социальных процессов, социальная деконструкция и децентрализация, размывание норм и амбивалентность ценностей, преобладающая неопределенность развития, симулятивность и театрализация основных сфер социальной жизни. Соотношение внутренней и внешней иерархии семантической значимости темпоральных форматов стало болезненным, сигнализируя о непорядке в обществе. Наступало время хаоса и деморализации, организацией нового типа культуры становилась линейная темпоральность, ее включенность в господство централизации, давление социального времени в его недружелюбной версии. Семиотика войны проникла в круг повседневных забот, оказалась неотделимой от эмоциональной памяти: военный опыт нужно было пережить11.
11. Там же. С. 273.
9 Революционные процессы стали осевым временем российской истории, ведь хроническое время включает соотнесение с событием, определяющим ось времени, возможность пройти временные интервалы в противоположных направлениях относительно нулевой даты и создание системы единиц обозначения повторяющихся промежутков времени — день, месяц, год12. Время революции повлияло на социальное взаимодействие, совершило инверсию, конструируя воспоминания, извлекая социальные факты в настоящее13.
12. Рикёр П. Память, история, забвение. Французская философия XX века. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. С. 213.

13. Ярская-Смирнова В. Н., Ковалёв М. В. Указ. соч. С. 281.
10 Революционные события 1917 года в России пробудили стихийные элементы, во многом архаичные, направленные на создание нового, социалистического мифотворчества. Проблема революции сомкнулась с проблемой реконструкции реальности, всеобъемлющей модернизации. В ее основу был положен «цивилизационный синтез». В то же время произошла деформация прежней государственной и культурной традиции14. Монументальный образ «смены миров» утвердился в качестве позитивного базового мифа по отношению к метафоре катастрофы Первой мировой войны15. Как писал князь Н. С. Трубецкой, «война смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик — лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами»16. Сама Революция 1917 года осознавалась немалым числом людей как явление внешнее и чуждое русскому духу, они искали в прошлом доказательства ошибочности и гибельности западного пути17. Социальное преломление времени рисует пеструю нелинейную темпоральную картину Революции 1917 года, как и всего ХХ века. Время революции предстало не как безразличный и равнодушный фон, на котором разворачивается история, а мощным живым мониторингом социально-политической жизни России. Русская революция словно открывает собой революционные волны Новейшего времени, формирует глобальный революционный проект, имевший отголоски по всему миру. Большевистский интернационализм был средством революционного переустройства мира. Он повлиял на локальные и региональные политические практики по всему миру.
14. Раков В. М. «Европейское чудо» (рождение новой Европы в XVI—XVIII вв.). Пермь, 1999. С. 250—251.

15. Катцер Н. «От начала же революции второй...». Новый век в России // Изобретение века: Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / ред. Е. А. Вишленкова, Д. А. Сдвижков. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 333.

16. Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. М.: Аграф, 2000. С. 330.

17. Ковалёв М. В. Между политикой и идеологией: метаморфозы исторической памяти русской эмиграции 1920—1940 годов // Россия XXI. 2012. № 3. С. 125; Он же. Имперская идея в учебных нарративах русской эмиграции 1920—1930-х гг. // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. Вып. 4 (27) URL.: >>>>
11 Как уже было сказано, революционные процессы, открывшиеся событиями 1917 года в России, были во многом порождены катастрофами Первой мировой войны. Они совпали с эпохой, которую некоторые исследователи именуют «Второй Тридцатилетней войной» (1914—1945)18. Этот бурный период отчетливо отражал в себе борьбу революционных и контрреволюционных, демократических и антидемократических, националистических и интернационалистических начал. Не следует забывать, что 1920—1930-е гг. ознаменовались в жизни Европы колоссальными идеологическими подвижками. Произошел необычайный рост национал-патриотических настроений. Как отметил Н. И. Шестов, в массовом сознании европейцев распространялись националистические мифы «крови и почвы», происходила героизация насилия и поиски мифических предков для доказательства своей этнической исключительности. Иначе говоря, произошел взрыв «иррациональных мотиваций политического мышления и поведения масс и политической элиты»19.
18. Кембриджская экономическая история Европы / под ред. С. Бродберри, К. О’Рурка. Т. 2: 1870 — наши дни. М., 2013. С. 13.

19. Шестов Н. И. Политический миф теперь и прежде. М., 2005. С. 16.
12 Вторая мировая война, казалось бы, поставила в этих процессах логическую точку. Однако в реальности она открыла дорогу новой, нарастающей революционной волне. Война создала новую точку отсчета революционных волн. Послевоенная Европа оказалась в тени победителей — Советского Союза и США. Модернизационные процессы, научно-техническое развитие, идеологическое и политическое противостояние Холодной войны напрямую отразились на новых революционных волнах.
13 Исследователи верно ставят вопрос о том, какую роль в глобальной истории сыграл проект Pax Sovietica20. Несмотря на дискуссии о характере советской системы социализма в разные периоды истории СССР, речь идет о глобальном влиянии идей социального равенства и справедливости на развитие мира в ХХ столетии. Примечательно, что многие из декларируемых целей так и не были достигнуты в самом Советском Союзе, но были настолько привлекательными, что их подхватили социал-демократические партии других стран. Это нашло свое отражение в феномене «государства всеобщего благоденствия», социально ориентированного государства, классическим примером которого стали страны Северной Европы21.
20. Катцер Н. Указ. соч. С. 348.

21. Всемирная история: В 6 т. / гл. ред. А.О. Чубарьян. М., 2011. Т.6: Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций: Кн.2 / отв. ред. А.О. Чубарьян. 2018. С. 600.
14 Поражение фашизма и нацизма во Второй мировой войне и крушение колониальной системы дали новый импульс преобразованиям. Война утвердила демократию как всеобщую ценность, и даже самые недемократические режимы стремились доказать свою “демократичность”.
15 История 1950-х — 1980-х гг. — это история расколотого мира, в котором существовали две крайне отличавшиеся друг от друга социально-экономические системы. Послевоенный период — это время роста массовых движений, обострения социальной борьбы, разворачивания процессов деколонизации. 1960 год вошел в мировую историю как год Африки. За один год на карте мира появилось 17 новых государств. В большинстве освободившихся стран создание демократических систем правления рассматривалось как составная часть модернизации. Освободившиеся от колониализма афро-азиатские страны столкнулись со множеством проблем. Многочисленные государственные перевороты, установление авторитарных режимов, массовое насилие на этнической или религиозной почве, несоблюдение элементарных прав человека уже в 1970-е гг. обусловили скептическое отношение к самой возможности укоренения демократии в Третьем мире.
16 Бурные 1960-е гг. породили новую революционную волну, связанную с повсеместным протестом против существующих порядков. Конечно, уместно вспомнить о Венгерских событиях 1956 г. Однако они при всей своей драматичности не получили глобального резонанса, не вызвали к жизни аналогичные явления. Всего через несколько лет после подавления восстания в Будапеште, в мире, казавшемся стабильным, несмотря на издержки Холодной войны, поднялась волна социального протеста. Неотъемлемой частью картины мира стали «баррикады в Париже и советские танки на улицах Праги, многотысячные студенческие демонстрации и беснующиеся хунвейбины в Китае, политические убийства и партизанские походы, расстрел пятисот мирных крестьян вьетнамской деревни Сонгми, сексуальная революция и массовое увлечение наркотиками …, расцвет «альтернативного» искусства как части массовой культуры»22. С одной стороны, новая революционная волна возникла внезапно, она потрясла казавшийся стабильным Западный мир, с другой стороны, ее симптомы отчетливо проявлялись заранее. Именно Запад оказался в большей степени затронут трансформационными процессами, причем в конце 1960-х гг. на грани революций и гражданских войн оказались страны, отличавшиеся стабильным экономическим ростом. Например в США в 1961—1966 гг. валовой национальный продукт рос примерно на 4—6 % в год, что в два раза быстрее темпов пяти предыдущих лет. Безработица сократилась до рекордно низкого уровня. Происходило наращивание социальных расходов, развитие системы общедоступного образования и медицины, предпринимались реальные действия для борьбы с расовой сегрегацией. Если говорить о Франции — другой части Западного мира — сотрясенной едва ли не более других, то и там налицо была финансовая стабилизация, выплата внешнего долга, резкий рост промышленного и аграрного производства, бурное развитие новых, наукоемких технологий23. Однако новое, молодое поколение готово было противопоставить этому нонконформизм, индивидуализм и социальную справедливость. Потому вполне привычными казались лозунги: «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!» и «Не торгуйтесь с боссами! Упраздните их!».
22. Христофоров И. А. 1968 год: на изломе эпох // Вокруг света. 2008. № 9. С. 92.

23. Там же.
17 Во главе революционного протеста, в отличие от революционной волны 1917 г., были не социальные низы, а активная, образованная молодежь, в значительной своей части связанная с буржуазной средой. Тем не менее, именно они стали движущей силой «новых левых». Э. Хобсбаум справедливо писал, что на Западе именно «отчуждение», а не бедность стали основным мотивом революционного бунтарства24. Как заметил И. А. Христофоров, «в праве на будущее государствам, подобным СССР, отказывали, скорее, по эстетическим, чем по этическим причинам. В них слишком много иерархии, жестких правил, слишком мало поэзии и свободы самовыражения»25. Отсюда вытекала популярность радикальных левых идей — маоизма, троцкизма. События во Франции были одними из самых ярких в череде аналогичных явлений 1968 г. в Западном мире и в этом смысле по своему значению они неразрывно связаны с событиями в Социалистическом мире — с «Пражской весной».
24. Хобсбаум Э. Революция и секс: Отрывок из книги «Революционеры» // URL.: >>>>

25. Христофоров И. А. Указ. соч. С. 94.
18 В 1980-х гг. началось революционное брожение в странах Латинской Америки. Утвердились демократические режимы в ряде стран Южной и Юго-Восточной Азии. На конец 1980-х — начало 1990-х гг. пришлась новая революционная волна, в центре которой оказались СССР и страны Восточной Европы. Но она затронула также Юг Африки и Ближний Восток. Революционные процессы 1980-х — 1990-х гг. проходили под флагом демократизации. Процесс трансформации переходных обществ оказался под сильнейшим воздействием Запада и сводился к освоению институтов и норм западной либеральной демократии. На практике эти процессы оказались противоречивы и неоднозначны. Ни одно из трансформирующихся обществ не в состоянии отрешиться от собственного прошлого, своих традиций и норм политической жизни. С другой стороны, трансформация некогда сложившихся социальных, политических, экономических институтов проходила под жестким давлением извне, встречая в итоге закономерное сопротивление.
19 Демократизация конца XX столетия дала основание Ф. Фукуяме говорить о конце истории. В том смысле, что в историческом развитии человечество окончательно сделало свой выбор в пользу рыночной экономики и либеральной демократии. Согласно этой вере, картина мира ясна, игры истории уже сыграны, даже если огромные геополитические пространства сопротивляются еще господствующей в мире рыночной экономике и либеральной демократии, которые составляют (или обязаны составлять) ось и отправную точку для всех стран, регионов и цивилизаций. И совершенно неважно, что в настоящее время большинству из них на этой орбите скорее плохо, чем хорошо. Мировое политическое развитие многими учеными и политиками стало трактоваться исключительно в парадигме «демократического транзита»26. Л. Даймонд справедливо назвал такую методологическую установку «телеологическим искушением»27. Сегодня, однако, уже нет сомнений в том, что современное политическое развитие может идти по множеству разнонаправленных траекторий. Демократизация в ее западном понимании не является неким нормативным, однолинейным и поступательным процессом. Потому важно концептуально переосмыслить всю сложность исторического развития государств и регионов мира. Следует дистанцироваться от широко распространенных теоретических моделей, претендующих на универсальность и поддерживающих парадигмы однолинейного развития (как марксистских, так и либеральных). Примем идею о том, что мир обладает разными типами скоростей (как это пытался доказать Аристотель вопреки последователям Платона). Отсюда, без сомнения, вытекает вывод, касающийся принципов изучения направлений развития «другого» мира, живущего своей жизнью, даже если в нашем понимании она представляется возмутительной и недостойной.
26. См.: Мирзеханов В. С. Демократия и демократический транзит в исторической ретроспективе // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. Зарубежное регионоведение. Востоковедение. 2018. № 1 (11). С. 7—24.

27. Даймонд Л. Прошла ли «третья волна» демократизации? // Полис. 1999. № 1. С. 10—25.
20 В этой связи необходимо заново проанализировать такие базовые понятия, как «демократия», «демократизация», «разумное правление», «права человека» применительно к незападным обществам, и выработать адекватную методологию исследования путей общественно-политического развития современных государств28. В конечном счете, важно понять, как соотносятся сегодня революционные и эволюционные начала.
28. См.: Мирзеханов В. С. Власть, демократия и «разумное правление» в переходных обществах // Логос. 2003. № 4—5 (39). С. 195—205.
21 Концепциям «демократического транзита» и «конца истории», которые в итоге только возрождают старые постулаты эволюционистов, марксистских и либеральных, можно противопоставить другую позицию, в которой акцент делается на расколе современности (А. Турен, З. Лаиди), что предполагает в плане геополитики и развития человеческого общества хаос и нарушение общепринятой системы ценностей. Согласно А. Турену, мы присутствуем сегодня при расколе современности, который совершается через ускоряющийся разрыв с рационалистической системой мышления и рационалистической моделью поведения, господствующей в мире с периода Просвещения. Эта модель «не может быть больше интегрирующим принципом культуры; с одной стороны, утверждение Эроса Ф. Ницше и З. Фрейдом против общественного закона и морали; с другой стороны, подъем национальных богов, сопротивляющихся универсализму рынка и денег; с третьей стороны, концентрация промышленных предприятий и банковских империй, лидеров индустриального общества, утверждающих свою волю завоевывать и властвовать, которая выше холодных рекомендаций учебников по менеджменту; наконец, революция желаний, которые уходят из-под общественного контроля, поскольку они больше не ассоциируются с общественной позицией»29.
29. Touraine A. Critique de la modernité. Paris, 1992. Р. 171.
22 Раскол современности обнаруживается эмпирически и в том, что проявляется сегодня как «расхлябанный мировой порядок»30, по выражению З. Лаиди. С окончания Холодной войны мы видим, как вырисовывается от Нигерии до Индии, пересекая Бразилию, Иран и Китай, рельеф постиндустриального мира, основанный больше на дезорганизации, чем на интеграционных процессах, базирующийся больше на разделенных стратегиях, чем на глобальном мировом проекте. Сегодняшний геополитический раскол означает, однако, только то, что мы движемся к некому хаосу и привыкаем к безумию всякого насилия. Появляются новые феномены, например, исламский фундаментализм, пытающиеся влиять на перестройку общемирового сознания. Теперешнее «мировое время» скорее является временем двойственности, нестабильности и дезорганизации.
30. Làïdi Z. et al. L’ordre mondiale relâché. Sens et puissance après la guerre froide. Paris, 1992. P. 33.
23 Вполне очевидно, что современное политическое развитие может идти по множеству разнонаправленных траекторий. Демократизация, порожденная революционной волной конца 1980-х — начала 1990-х гг. не является неким нормативным, однолинейным и поступательным процессом. Образ спонтанной революции становится все менее убедительным. Как заметил Н. Катцер, революции современности в различных регионах мира не дают пока достаточно материала для прогнозов о том, что наступил новый, «долгий» век. Потому еще непонятно, смогут ли новые революции стать «локомотивами истории»31.
31. Катцер Н. Указ. соч. С. 353.
24 Внутренний ритм ХХ века в большей степени задавался войнами и революциями, даже если их значение для стран и регионов было противоречивым. В XIX в. «революция» считалась проблемой политической истории. В XX в. она перешла в разряд проблем социальной истории. На рубеже XX—XXI вв. стало модно рассматривать феномен революции в контексте изучения истории идей. Чтобы придать смысл революционным трансформациям XX века, нужны новые подходы. Потому уместнее было бы соотносить различные линии развития, нежели выделять одну из генеральных линий (политическая, социальная, культурная, интеллектуальная) или делать общие выводы, основываясь на анализе одного исследовательского поля.
25 Согласно этой логике, редакторы номера сочли необходимым сгруппировать статьи вокруг четырех больших разделов. Первый из них посвящен методологическому осмыслению проблематики революционных трансформаций. В центре внимания авторов оказалось историографическое измерение Великой русской революции, Германской революции 1918—1919 гг., революционного движения в Великобритании после Первой мировой войны, специфики испанского революционного дискурса ХХ века. Историография этих революций претерпела с 1917 г. значительные изменения и была связана с формированием различных научных школ. Падение коммунистических режимов в СССР и Восточной Европе радикально изменило интерпретационный ландшафт революционных движений. Последние двадцать лет советские концепции произошедшего пересматриваются, внимание привлекают новые факторы, в том числе оценивается влияние внутренних и внешних игроков, преследующих свои собственные интересы. Тем не менее, в исследованиях остается еще много белых пятен, особенно в изучении внешнего и регионального влияния на революционные процессы.
26 Второй раздел хронологически связан с завершающим этапом Первой мировой войны и межвоенным периодом. Значительное внимание авторов к истории Российской революции 1917 г. выглядит вполне закономерным. Как уже было сказано в начале статьи, она открыла дорогу мощному революционному, обновленческому движению в разных уголках мира. Потому представленные в этом разделе статьи затрагивают вопросы влияния революционных событий в России на другие страны мира — Великобританию, Австрию, Германию, Финляндию, Ирландию, Мексику. Авторы статей показали, что в итоге опыта революционного подъема сформировались противоречия, в рамках которых складывалась политика коммунистического движения: между радикальной непримиримостью к «буржуазной» политической системе и коалиционной политикой; между социальными и национальными приоритетами; между интересами СССР и новой «мировой революции».
27 Третий раздел обрисовывает революционные тенденции в общественно-политической жизни после Второй мировой войны. Авторы не ограничиваются западным материалом, но обращаются к истории революционных трансформаций на Востоке (на примере революции в Китае в 1949 г.). Особое внимание уделено судьбам социалистического проекта. Так, анализируется восприятие современниками Венгерской революции 1956 г., «Пражской весны», «Красного мая» во Франции, «итальянского пути» в международном коммунистическом движении. Авторы делают акцент на том, что «левая идея» переживала в послевоенном мире глубокую трансформацию. В то время как леворадикальные студенческие движения («новые левые») в Западной Европе выступали за перемены в капиталистической системе, студенческие протесты в социалистических странах были направлены на другое, а именно, — их участники добивались традиционных гражданских прав, свобод, «социализма с человеческим лицом».
28 В заключительном разделе номера делается специальный акцент на Pax Sovietica и связанных с ним моделях социального поведения. В представленных статьях раскрываются особенности трансфера идей и знаний (на материалах советско-канадского сотрудничества), рассказывается о метаморфозах религиозного сознания в период социальных трансформаций 1960—1980-х гг., о взаимоотношениях СССР со своими союзниками в сфере экономики. Таким образом, избранные ракурсы дают возможность представить различные уровни развития социалистического проекта.
29 Разумеется, в масштабах ограниченного объема журнального выпуска не представляется возможным полностью исчерпать революционную проблематику, равно как продемонстрировать все ее многочисленные грани. Задача авторов и редакторов выглядит иной. Настоящий выпуск журнала при исследовании революционных волн XX века представляет множество подходов и интерпретаций, он реализует сложный баланс (паритет) различных исследовательских полей с целью комплексного анализа феномена революций прошедшего столетия.

Библиография

1. Всемирная история: В 6 т. / гл. ред. А.О. Чубарьян. М., 2011. Т. 6: Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций: Кн.1—2 / отв. ред. А. О. Чубарьян. 2017.

2. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. 2-е изд. М., 2005.

3. Даймонд Л. Прошла ли «третья волна» демократизации? // Полис. 1999. № 1. С. 10—25.

4. Катцер Н. «От начала же революции второй...». Новый век в России // Изобретение века: Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / ред. Е. А. Вишленкова, Д. А. Сдвижков. М., 2013. С. 329—354.

5. Кембриджская экономическая история Европы / под ред. С. Бродберри, К. О’Рурка. Т. 2: 1870 — наши дни. М., 2013.

6. Ковалёв М. В. Между политикой и идеологией: метаморфозы исторической памяти русской эмиграции 1920—1940 гг. // Россия XXI. 2012. № 3.

7. Ковалёв М. В. Имперская идея в учебных нарративах русской эмиграции 1920–1930-х гг. // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. Вып. 4 (27) URL: http://history.jes.su/s207987840000732-4-1

8. Малиа М. Локомотивы истории: Революции и становление современного мира. М., 2015.

9. Мандельштам О. Э. «За гремучую доблесть грядущих веков…» [1931, 1935] // URL.: https://rupoem.ru/mandelshtam/za-gremuchuyu-doblest.aspx (дата обращения: 1.11.2018).

10. Мирзеханов В. С. Власть, демократия и «разумное правление» в переходных обществах // Логос. 2003. № 4—5 (39). С. 195—205.

11. Мирзеханов В. С. XIX век в мировой истории (к выходу V тома «Всемирной истории») // Новая и Новейшая история. 2015. № 4. С. 6—8;

12. Мирзеханов В. С. Глобальная история XIX–XX вв.: подходы, модели времени // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. Вып. 10 (54). URL: https://history.jes.su/s207987840001741-4-1

13. Мирзеханов В. С. Ковалёв М. В. Интеллектуальные миграции ХХ века: к вопросу о моделях изучения // Вопросы истории. 2018. № 3. С. 108—123.

14. Мирзеханов В. С. Демократия и демократический транзит в исторической ретроспективе // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. Зарубежное регионоведение. Востоковедение. 2018. № 1 (11). С. 7—24.

15. Раков В. М. «Европейское чудо» (рождение новой Европы в XVI–XVIII вв.). Пермь, 1999.

16. Рикёр П. Память, история, забвение. Французская философия XX века. М., 2004.

17. Троицкий С. А. Ускорение времени // Философия старости: геронтософия. Сб. материалов конференции. СПб., 2002.

18. Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. М., 2000.

19. Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914—1991). М., 2004.

20. Хобсбаум Э. Революция и секс: Отрывок из книги «Революционеры» // URL.: http://scepsis.net/library/id_2613.html

21. Христофоров И. А. 1968 год: на изломе эпох // Вокруг света. 2008. № 9. С. 90—108.

22. Чубарьян А. О. Глобальный XX век // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. Вып. 10 (54). URL.: https://history.jes.su/s207987840001741-4-1

23. Шестов Н. И. Политический миф теперь и прежде. М., 2005.

24. Ярская-Смирнова В. Н., Ковалёв М. В. Темпоральность революции в дискурсе русской эмиграции // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. 2017. Т. 10. Вып. 3. С. 272.

25. Laidi Z. et al. L’ordre mondiale relache. Sens et puissance apres la guerre froide. Paris, 1992.

26. Touraine A. Critique de la modernite. Paris, 1992.