What Rus’ letopisi were written for? (A second version)
Table of contents
Share
Metrics
What Rus’ letopisi were written for? (A second version)
Annotation
PII
S207987840000431-3-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Abstract
In 1998 the author published an article ‘What Rus’ ‘letopisi’ were written for?’ (‘letopisi’ can be translated as ‘chronicles’ or, rather, ‘annals’). Here this article is re-published and then followed by a review of new scholarly ideas as well as some considerations on the possible ways of resolving of this problem. Among such ways the author suggests: a study of such aspects of the letopisi-writing as the process of annalists’ work, the circle of events written down in the annals, the status of the annalists and their patrons, the possible audience of the annals; an attention to comparative data (what was the purpose of similar texts in other countries); a study of the place of the annals among the other written texts in Old Rus’; a study of later texts which in the 15th–18th centuries probably took away some of the letopisi’s functions.
Keywords
Old Rus’, history, source sturdies, letopsis, annals, chronicles, historical writing, writing, comparative studies
Received
25.05.2012
Publication date
31.08.2012
Number of characters
88852
Number of purchasers
23
Views
6120
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Статья «Для чего писались русские летописи?» была опубликована мной в студенческие годы в журнале Факультета истории, политологии и права РГГУ1. С тех прошло 14 лет. Вопрос о том, для чего писались русские летописи, всегда оставался для меня центральным, но с 1998 г. я ни разу не посвящал ему специального исследования и даже зачастую его избегал. Дать развернутый ответ на этот вопрос я не готов и сейчас, хотя появилось немало новых соображений о том, какими путями этот ответ следует искать.

1. * Гимон Т.В. Для чего писались русские летописи? // Журнал «ФИПП». М., 1998. № 1 (2). С. 8–16.
2

Здесь я публикую заново статью 1998 г. (исправляю лишь очевидные ошибки и устаревшие библиографические ссылки), а после ее текста – излагаю некоторые вновь возникшие соображения.

3

В статье 1998 г. я, по молодости, не поблагодарил тех, кто читал тогда мой текст и высказывал критические замечания на стадии подготовки той статьи (а ведь замечания по первой статье начинающего исследователя всегда бесценны!). Поэтому пользуюсь случаем, чтобы (запоздало) поблагодарить здесь за бесценную помощь и полезную критику Любовь Викторовну Столярову, Александра Петровича Логунова, Марину Федоровну Румянцеву, Игоря Николаевича Данилевского, Алексея Алексеевича Гиппиуса, Ольгяу Николаевну Панкову. Если я не учел тогда что-то из их советов, они, несомненно, пригодились в дальнейшем.

4

Статья 1998 г.

5

Среди дошедших до нас древнерусских письменных памятников особое место занимают летописи – тексты с погодным изложением русской истории, как правило – с древнейших времен и до времени работы летописца. До нас дошли главным образом поздние (начиная с XIII в.) списки летописных сводов, но многолетние усилия исследователей позволяют сейчас с уверенностью говорить, что летописание велось на Руси по крайней мере с XI в., и представить себе в общих чертах историю бытования этого жанра2].

2. Обзор основных отечественных работ по истории русского летописания до начала 1970-х годов см.: Буганов В.И. Отечественная историография русского летописания. М., 1975 (дореволюционный период представлен здесь очень кратко). Для последующего времени такой обзор отсутствует. Библиографию работ по русскому летописанию с XVIII в. до 1959 г. см.: Дмитриева Р.П. Библиография русского летописания. М.; Л., 1962. См. также: Казакевич А.Н. Советская литература по летописанию (1960–1972) // Летописи и хроники, 1976. М., 1976. С. 294–356; Бегунов Ю.К. Зарубежная литература о русском летописании за 1960–1962 гг. // Там же, 1980. М., 1982. С. 244–253. [Полная библиография трудов по русскому летописанию до 2000х годов подготовлена А.В. Севальневым.
6

Большинство работ по истории летописания посвящено изучению складывания дошедших до нас летописных текстов. Однако на современном этапе всё более очевидно, что источниковедческий анализ любого памятника не может ограничиваться только изучением истории его текста. Историк в идеале должен иметь представление о том, кем и при каких обстоятельствах создавался источник, чем руководствовался его автор, так, а не иначе описывая события, какое место занимало создание данного источника в жизни породившего его общества, т.е. обо всех аспектах происхождения источника. Эти вопросы интересны не только для источниковеда и историка, использующего его труды. Они важны также для исследователя древнерусской истории во всех ее аспектах. Летописание как вид деятельности не могло не занимать определенного места в жизни Древней Руси, и следовательно, изучая его, можно расширить наши представления и о других сторонах древнерусской истории.

7

Нельзя сказать, что поставленные вопросы вообще не затрагивались в научной литературе. Многие исследователи, реконструировав тот или иной летописный памятник, стремились не только установить личность и взгляды его автора, но и определить место данного памятника в политической борьбе своего времени3. Однако, как и в любая другая область науки, летописеведение нуждается в обобщении уже накопленного материала, его критической интерпретации, в определении наиболее важных направлений дальнейшей работы. Те немногие обобщения, которые существуют на сегодняшний день, не могут полностью удовлетворить исследователей4. Только новое рассмотрение накопленного исследователями материала поможет в какой-то степени компенсировать недостаток данных по конкретным вопросам.

3. Это характерно для трудов А.А. Шахматова (прежде всего – для следующих его работ: Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. № 9. С. 90–176; № 11. С. 135–200; 1901. № 11. С. 52–80; Он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908 [переизд.: Шахматов А.А. История русского летописания. СПб., 2002. Т. 1, кн. 1]) и его последователей. Особенно ярко (и, пожалуй, более спорно) эта тенденция проявилась в обобщающей работе М.Д. Присёлкова «История русского летописания XI–XV вв.» (издана в 1940 г.; далее я буду ссылаться на переиздание [СПб., 1996]). Своеобразной крайностью здесь являются работы Б.А. Рыбакова, в которых чрезвычайно яркие характеристики летописных памятников с точки зрения их места в политической борьбе своего времени основываются на весьма спорных текстологических выводах (Рыбаков Б.А. Древняя Русь: Сказания, былины, летописи. М., 1963. Он же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972). Естественно, здесь невозможно упомянуть все работы, в которых содержатся подобные характеристики.

4. Это и отдельные пассажи в работах по конкретным проблемам источниковедения русских летописей, и специальные статьи (объем настоящей статьи не позволяет мне упомянуть все известные мне подобного рода обобщения). Стоит отметить, что в большинстве случаев эти обобщения не являются результатом специального исследования, а всего лишь выражают априорные представления исследователей по тем или иным вопросам.
8

Настоящая статья посвящена лишь одному из наиболее актуальных для летописеведения вопросов – вопросу о цели летописания. Под целью какой-либо деятельности в данной статье понимается та функция, которую продукт данной деятельности должен, по замыслу создающего его лица, осуществлять в обществе, то есть социальная функция, которая автором предвидится и является для него желаемой. Цель в таком понимании не следует смешивать с осознанными или неосознанными мотивами, руководившими летописцами5. Я исхожу из предположения, что такая цель у летописания существовала, и что она была единой для всех памятников летописания6. В этой статье я абстрагируюсь от вопроса о том, кто и по чьему заказу создавал летописи, и предпочитаю говорить об абстрактном «летописце», который включает в себя не только собственно писца, создавшего летописный текст, но и инициатора создания летописи (который, в свою очередь, также может оказаться коллективным субъектом).

5. Так, например, летописание именно в такой форме могло возникнуть под влиянием обостренного ощущения сакральности времени, стремления соотнести события земной жизни с сотворенным Богом и объективно существующим временем (см.: Гиппиус А.А. «Повесть временных лет»: О возможном происхождении и значении названия // Cyrillomethodianum XV–XVI. Thessalonique, 1991–1992. C. 16–17 [переизд.: Гиппиус А.А. «Повесть временных лет»: О возможном происхождении и значении названия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1: Древняя Русь. С. 448–460]). С другой стороны, на подсознательном уровне развитию летописания могло способствовать, например, стремление компенсировать страх смерти или страх перемен. Все эти предположения представляют большой интерес, но не являются объектом рассмотрения настоящей работы, т.к. не подпадают под предложенное мною выше определение цели. Они нисколько не противоречат моим выводам, поскольку касаются других уровней психики летописца.

6. Летописные памятники имели различную форму (см. ниже, примеч. 12), но тот факт, что все они объединялись в летописные своды может свидетельствовать о принадлежности их всех к одному виду источников, т.е. о единстве их социальной функции.
9

Рассмотрение вопроса затрудняется почти полным отсутствием прямых свидетельств источников. Летописцы очень редко сообщают какие-либо прямые сведения о себе и своей работе. Даже среди этих скупых сообщений сведения по поставленному мною вопросу отсутствуют почти полностью. Отсюда следует, что, во-первых, все выводы по вопросу о том, для чего писались русские летописи, будут характеризоваться высокой степенью предположительности, и, во-вторых, все попытки решить этот вопрос будут опираться почти исключительно на разного рода косвенные данные, среди которых первое место должен, по-видимому, занять анализ характера самих дошедших до нас летописных текстов и механизмов изменения этих текстов в древности. Подобного рода систематический анализ практически не проводился. Он потребует длительного времени и больших исследовательских усилий. Поэтому, настоящая статья не претендует на окончательность выводов. Ее задача состоит в том, чтобы рассмотреть имеющиеся по указанному вопросу точки зрения и высказать некоторые соображения относительно возможных путей дальнейшего исследования этого вопроса, сформулировать, по возможности, рабочую гипотезу (в статье речь пойдет преимущественно о летописании домонгольского времени7).

7. Многое говорит о том, что в послемонгольское время (по крайней мере, с XV в.) цели летописания начали претерпевать изменения. Это следует как из эволюции формы летописей, так и из общих изменений в древнерусском обществе.
10

В литературе высказывались различные точки зрения о целях работы летописцев. Большинство авторов так или иначе связывает цели летописания с борьбой за власть. Сравнительно редко звучат предположения о совершенно не связанных с ней целях летописания: чисто познавательных8, чисто образовательных9 или чисто беллетристических10. К тому же, сторонники таких трактовок не приводят развернутой аргументации в пользу своей точки зрения.

8. Это сформулировал А.С. Лаппо-Данилевский, указав на «общечеловеческое стремление к чистому знанию» как на важнейшую причину возникновения летописания (Лаппо-Данилевский А.С. Очерк развития русской историографии. Введение // Русский исторический журнал. 1920. Кн. 6. С. 5.). В.М. Истрин и В.Г. Мирзоев пишут о стремлении летописцев сохранить в памяти потомков сведения о минувших событиях (Истрин В.М. Очерк истории древнерусской литературы домосковского периода (XI–XIII вв.). Пг., 1922. С. 16 [переизд.: М., 2003. С. 41]; Мирзоев В.Г. Социальная функция истории: По «Повести временных лет» // Вопросы историографии и методологии истории. Ростов-н/Д, 1976. С. 8).

9. По мнению А.Н. Насонова, такого рода целями («религиозно-нравственные задачи») руководствовались в основном авторы погодных записей и переписчики, а также создатели некоторых сводов, но такие своды не были многочисленны, т.к. «не могли получить широкого распространения» из-за их непопулярности (Насонов А.Н. О русском областном летописании // Изв. Акад. наук СССР. Сер. истории и философии. 1945. Т. 2, № 4. С. 290). Об образовательных и назидательных задачах летописания (главным образом – начального) пишут также Д.С. Лихачёв, В.Г. Мирзоев, А.Ф. Килунов (Лихачёв Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 71, 97; Мирзоев В.Г. Социальная функция... С. 8, 16–17; Килунов А.Ф. К вопросу о морализме древнерусской летописи // Отечественная общественная мысль эпохи средневековья: Историко-философские очерки. Киев, 1988. С. 141).

10. Орлов А.С. Древняя русская литература XI–XVI вв. М.; Л., 1945. С. 88.
11

Чаще всего звучат предположения о том, что летописание – это род публицистики, облеченной в форму исторического сочинения11. Почти каждый восстанавливаемый исследователями летописный свод характеризуется ими как своего рода памятник политической борьбы. В текстах летописей обнаруживаются свидетельства пристрастности летописцев, восхваление или порицание ими тех или иных политических деятелей, замалчивание невыгодных для них фактов. Сам по себе факт тенденциозности летописцев, наличия в их произведениях (по крайней мере, во многих) ярко выраженной политической направленности, ее резких изменений при редактировании текстов сомнений не вызывает. Тому есть многочисленные сравнительно-текстологические подтверждения12. Но наличие политической тенденции отнюдь не доказывает, что основной целью летописца было написать «политический памфлет». Есть по крайней мере два соображения, которые противоречат этому выводу.

11. По мнению А.Н. Насонова, «значительным стимулом развития летописания явилась общественно-политическая жизнь, борьба отдельных групп и организаций» (Насонов А.Н. О русском областном летописании... С. 290). С точки зрения Я.С. Лурье, «летопись была рассчитана в первую очередь не на потомков, а на современников» (Лурье Я.С. Проблемы изучения русского летописания // Пути изучения древнерусской литературы и письменности. Л., 1970. С. 45). Он считает, что особенности летописного жанра определялись его «публицистическими и историческими целями» (Там же. С. 47–48). Лурье характеризует летописные своды как результат «литературно-публицистической работы сводчика-публициста» (Лурье Я.С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1985. Т. 40. С. 204). По мнению В.Г. Мирзоева, задача летописи – одновременно укреплять власть и критиковать ее за достойные порицания поступки (Мирзоев В.Г. Социальная функция... С. 38–39).

12. Приведу два наиболее бесспорных примера из новгородского летописания. В Синодальном списке Новгородской первой летописи под 6840 г. сообщается, что московский князь Иван Данилович взял Торжок и Бежецкий Верх «за новгородскую измѣну». Эти слова написаны иными чернилами и почерком по выскобленному. Из сопоставления со списками младшего извода той же летописи видно, что первоначально в тексте читалось «чересъ крестное цѣлование». Исправление в Синодальном списке было произведено до того, как появилась запись 6845 на обороте того же листа (на это обратил внимание А.Н. Насонов: Новгородская первая летопись старшего и младшего извода. М.; Л., 1950 [репринт. переизд.: ПСРЛ. М., 2000. Т. 3]. С. 99, 344), т.е. исправление было произведено вскоре после написания текста и, скорее всего, в Юрьеве монастыре. (Этот пример приводил и М.Д. Присёлков, но считал его результатом работы московского редактора [Присёлков М.Д. История... С. 36–37]). Рукой того же редактора, по-видимому, было выскоблено слово «побѣгоша» после слов «Москвичи же» в статье 6746 г. (Там же. С. 75, 287). Другой, менее известный пример политической редакции (когда составителем одной из редакций были вычеркнуты все без исключения упоминания об одном новгородском боярине и посаднике, включая упоминание о его гибели) см.: Янин В.Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники, 1980. М., 1981. С. 179.
12

Во-первых, летописание – это не только создание политически заостренных текстов. Как с этой точки зрения можно объяснить те части летописных сводов, которые посвящены отдаленным от летописца временам? Далеко не всегда в них можно обнаружить параллели с современными летописцу политическими событиями. Даже если такие параллели обнаружить удается, это вовсе не означает что весь текст был написан ради них. Нельзя с этой точки зрения объяснить и ведение кратких погодных записей типа западноевропейских анналов13. В них, конечно, можно и нужно искать следы политических пристрастий летописца, выразившихся в прямых оценках или умолчаниях. Но сам факт трудноуловимости этих политических пристрастий, а также ежегодное, а не разовое ведение подобных записей делает маловероятным то, что они велись с публицистическими целями.

13. Один из наиболее ярких примеров такого типа летописания сохранился в тексте Новгородской первой летописи за XII в. Вообще, существовали по крайней мере три основных типа летописных текстов: синхронные погодные записи, ретроспективные «хроники» (например, текст, сохранившийся в Ипатьевской летописи за XIII в.), для которых характерен монотематизм, и летописные своды (см.: Алешковский М.Х. К типологии текстов «Повести временных лет» // Источниковедение отечественной истории: Сб. ст., 1975. М., 1976. С. 133–138).
13

Во-вторых, трудно представить реальное воздействие летописных текстов на политическую обстановку. Иными словами, если летопись – это «политический памфлет», публицистическое произведение, то ее задача состоит в том, чтобы повлиять на точку зрения какого-то круга людей, изменить ее в свою пользу и тем самым повлиять на политическую ситуацию14. А именно такая функция летописных текстов и вызывает сомнения. Трудно себе представить, чтобы письменные памятники, бытовавшие в ограниченном числе экземпляров (судя по малому числу дошедших до нас списков), политические оценки которых зачастую были завуалированными, могли оказывать реальное влияние на политическую позицию каких-либо слоев древнерусского общества. Вряд ли они могли оказывать влияние и на позицию князей, во всяком случае, таких фактов наука пока не знает. Как кажется, популярные среди летописцев методы искажения фактов, представления их в выгодном для летописцев свете или умолчания о неприятных для летописца событиях вряд ли могли убедить их политических оппонентов в собственной неправоте. Поэтому, предположение о публицистической функции летописания представляется мне весьма сомнительным.

14. Так, по мнению Д.С.Лихачёва, «киевский летописец обращал свою летопись к лицам, которых он хотел заставить разделить свои убеждения» (тогда как его новгородский собрат обращался к лицам одинаковых с ним убеждений) (Лихачёв Д.С. Софийский временник и новгородский политический переворот 1136 г. // Исторические записки. 1948. Т. 25. С. 261). По мнению А.Н. Насонова, «летописание служило средством мобилизации для борьбы с иноземными захватчикам» (Насонов А.Н. О русском областном летописании... С. 290). Б.А. Рыбаков считает, что Мономах в политической борьбе использовал летописание, чтобы «расположить в свою пользу общественное мнение влиятельных, но обиженных Святополком старших бояр столицы» (Рыбаков Б.А. Древняя Русь... С. 260).
14

Возможно, речь идет не о публицистике как о деятельности направленной на переубеждение людей других взглядов, а о «чтении для политического воспитания подданных» (так М.Д. Присёлков определял задачи летописания в московское время15), о том, что сейчас именуется словом «пропаганда». Важность истории как отрасли знаний для поддержания авторитета власти в глазах подданных не вызывает сомнений. Особенно она важна в древних обществах, еще не изживших архаические представления о всесилии предков. В этих обществах власть стремится во что бы то ни стало доказать свою древность, для чего идет и на вольное обращение с историческими данными. Фиксируется история и генеалогия преимущественно правящих родов с целью показать их древнее происхождение и, соответственно, права на власть16. Вызывает сомнение, однако, то, что летописи были ориентированы на достаточно широкого читателя. Наоборот, отсутствие реально дошедших до нас списков домонгольского времени при достаточно большом количестве памятников, реконструированных учеными, наводит на мысль, что летописи на Руси вообще не тиражировались, а составлялись в единственном экземпляре и переписывались только с целью создания новых сводов. Конечно, этот вопрос нуждается в дальнейшем исследовании, но предположение о широком круге читателей русских летописей также не опирается на какие-либо серьезные доказательства. А это, в свою очередь, не подтверждает предположение о летописях как о политическом «чтении для подданных», по крайней мере – в домонгольское время. Кроме того, погодное летописание и наличие в каждом своде множества разрозненных фактов, не имеющих значения для политического воспитания подданных, нельзя объяснить с такой точки зрения.

15. Присёлков М.Д. История... С. 41.

16. Бочаров В.В. Время и власть в архаических культурах // Пространство и время в архаических культурах: Материалы коллоквиума, проведенного в г. Звенигороде Центром цивилизационных исследований Ин-та Африки РАН 29–31 октября 1991 г. М., 1992. С. 32–35.
15

Может быть, летопись была не «чтением для подданных», а источником той исторической традиции, которая уже в устной форме внушалась населению, или даже документом, на который ссылались представители правящей династии для подтверждения этой традиции. Не исключено, что причиной появления и ведения летописей было именно желание власти создать выгодные для себя представления об истории (не сколько у современников, сколько у потомков). Такая задача объясняет как составление ретроспективных хроник и сводов (посвященных как происхождению княжеской династии в целом, так и более конкретным событиям), так и ведение погодного летописания, призванного фиксировать события в выгодном для власти свете.

16

В историографии был высказан ряд идей, согласно которым, летописи носили характер юридических документов. Так, Д.С. Лихачёв предположил, что, поскольку летописные своды часто появлялись в связи с какими-либо важными государственными событиями, «составление летописных сводов было моментом историко-юридическим: летописный свод, рассказывая о прошлом, закреплял какой-то этап настоящего. Что представляло собой это закрепление настоящего не совсем ясно»17. Можно было бы привести много примеров, когда ученые связывают составление того или иного свода с каким-либо важным политическим событием. Мысль о юридическом значении самого факта составления летописного свода (или, может быть, о юридическом значении факта ведения летописи той или иной политческой корпорацией) представляется очень интересной, однако конкретизировать ее пока трудно.

17. Лихачёв Д.С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 65.
17

Если юридическое значение могло иметь ведение летописи или составление летописного свода, то же самое могло быть характерно и для его содержания. В литературе иногда встречается довольно парадоксальная мысль, как бы подразумеваемая в некоторых высказываниях исследователей, о том, что включение тех или иных нормативных документов в текст летописи имело дополнительное юридическое значение18. Не совсем ясно, на каком материале основано данное представление. Наоборот, отсутствие в летописях домонгольского времени массового юридического материала как будто свидетельствует против такой точки зрения19. Но, тем не менее, мысль о юридическом значении содержания летописей отвергать, по-моему, не следует. Летописи могли иметь юридическое значение не как свод уже существующих юридических документов, а как самостоятельный документ.

18. А.А. Шахматов объясняет появление древнейшей новгородской летописи в 1017 г. тем, что «важно было закрепить вписанием в летопись тот “учредительный” акт, который даровал Новгороду Ярослав» (Шахматов А.А. Разыскания... С. 507–508 [переизд.: Шахматов А.А. История... Т. 1, кн. 1. С. 338]). По его же мнению, следующая новгородская летопись (1036 г.) была создана по случаю издания Ярославом еще одной грамоты Новгороду (Там же. С. 509 [в переизд.: С. 340]). По мнению И.Л. Маяковского, происходило включение «в летопись отобранных князем официальных документов тотчас после их оформления» (Маяковский И.Л. Очерки по истории архивного дела в СССР: Опыт систематического руководства. М., 1941. Ч. 1. С. 67).

19. Единственным примером безусловного включения текстов актов в состав летописи являются договоры Руси с греками, но их включение в летопись явно не было обусловлено стремлением их легитимизировать. Скорее, наоборот, использование договоров показывает стремление летописца подтвердить достоверность своего рассказа, а тем самым – и древность княжеской династии, ссылкой на подлинный документ. Существует гипотеза о довольно массовом цитировании летописцами грамот (см.: Юрасовский А.В. Грамоты XI – середины XIV века в составе русских летописей // История СССР. 1982. № 4. С. 141–150.). Но, даже если согласиться с тем, что летописец именно использовал письменные документы, а не вписывал в свой труд сочиненные им самим речи действующих лиц, то, во-первых, речь идет преимущественно о посланиях, а не о нормативных документах, а, во-вторых, они скорее включались в летопись для придания ей большего авторитета, а не наоборот.
18

В чем может состоять самостоятельное юридическое значение летописей? Такие нормативные документы, как законы, договоры, частные акты и т.п., фиксируют некоторые правила, которым, по замыслу их составителей, должен подчиняться определенный круг лиц. Очевидно, что в летописях не содержится подобного рода норм. Так, например, в каждой летописи много говорится о междукняжеских взаимоотношениях, но не излагаются те правила, которым, по мнению летописцев, князья должны были в этих взаимоотношениях следовать. Летопись представляет из себя изложение конкретных событий, и последовательное изложение каких-либо универсальных норм смотрелось бы на ее страницах достаточно неестественно20. Тогда в чем же может состоять юридическое значение летописей?

20. Упоминания о подобных нормах встречаются в летописях, но каждый раз они обусловлены совершенно конкретными причинами: желанием летописца обосновать свою точку зрения посредством сопоставления с какой-либо этической нормой, сообщением о нарушении нормы (для чего необходимо ее хотя бы упомянуть), сообщением о смене нормы (воспринимаемой летописцем как разовое событие) и т.п. Очевидно, что эти случайные упоминания не могут составлять юридического значения летописания.
19

Оно может состоять в фиксации прецедентов. Летописи могли быть предназначены для того, чтобы последующие участники политического процесса черпали из них прецеденты, подтверждающие или опровергающие те или иные их права. Такое предположение относительно целей летописания, насколько мне известно, в литературе не высказывалось. Вместе с тем, летопись представляет из себя по большей части свод сообщений о действиях людей, в том числе и о занятии ими тех или иных постов (княжеского, посаднического и т.п.). В конце XV – XVII вв. в Московском государстве бытовал особый род текстов – разрядные книги, в которых (кстати говоря, в погодной форме) фиксировались назначения на те или иные должности и тому подобные распоряжения. Использовались оои, помимо прочего, при местнических спорах – в них искались соответствующие прецеденты. Почему бы не предположить, что летописи могли играть такую же роль в отношениях, скажем, между князьями (а в Новгороде, например, и между боярскими родами). Такая функция летописания также позволяет объяснить стремление летописцев представить факты в выгодном для себя свете или умолчать о фактах, противоречащих их взглядам, а также стремление к написанию ретроспективной истории. Каждый летописец, надо полагать, представлял некоторую политическую корпорацию (княжеский род, городскую общину, епископскую кафедру и т.п.) и его цель могла состоять в том, чтобы обеспечить последующие поколения представителей данной корпорации прецедентами, которые бы помогали им в борьбе за власть21.

21. Впрочем, летопись могла создаваться с той же целью, но не самими борющимися между собой корпорациями, а каким-либо институтом, стоящим над ними, являющимся в некотором роде арбитром в их спорах между собой, подобно тому, как официальные разрядные книги велись государством, бывшим арбитром в спорах между боярскими родами. Так, в Новгороде летописание велось при дворе архиепископа, а не противоборствующими боярскими группировками. Это, естественно, не исключает пристрастности и этого арбитра.
20

Действительно, имеется, хотя и более позднее, свидетельство именно такого использования летописей. Под 1432 г. в ряде летописей, восходящих к московскому великокняжескому летописанию, рассказывается о споре в Орде за великое княжение между Юрием Дмитриевичем и Василием Васильевичем, когда «князь великыи по отчеству и по дѣдству искаше стола своего, князь же Юрьи лѣтописцы старыми списки и духовною отца своего великого князя Дмитрея»22. Конечно, единственное известие о таком использовании летописей вовсе не доказывает, что запись прецедентов была основной целью русских летописцев, но такое предположение довольно хорошо объясняет характер работы летописцев над их текстами. Данное предположение, как представляется, нуждается в дальнейшем изучении.

22. ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 172; М., 1959. Т. 26. С. 187–188; М., 1962. Т. 27. С. 103. Правда, использование летописей не помогло Юрию Дмитриевичу. Хан предпочел собственное решение более раннего времени о даровании великого княжения Василию Васильевичу и решил спор в его пользу. По мнению Я.С. Лурье, Юрий Дмитриевич ссылался на прецедент 1354 г., когда после смерти Симеона Гордого великокняжеский престол перешел к его брату Ивану Ивановичу, несмотря на то, что у Симеона были сыновья, как и Василий Васильевич – несовершеннолетние (Лурье Я.С. Две истории Руси XV века: Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб., 1994. С. 88). Поскольку, по мнению того же Лурье, данный рассказ восходит к московскому великокняжескому летописанию, сообщение об использовании летописи, как и «мертвой» грамоты, носило уничижительный по отношению к Юрию Дмитриевичу характер, противопоставлялось более важной в то время воле ордынского хана. Но, тем не менее, данный рассказ свидетельствует о наличии практики использования летописей как источников прецедентов в междукняжеских спорах. Впрочем, уничижительный характер рассказа заставляет меня с большей осторожностью относиться к высказанному мной предположению.
21

Сходна с этой и другая версия, предложенная М.Д. Присёлковым. По его мнению, летописи также являлись документами, своего рода историческими справками, призванными доказать правоту той или иной стороны, но предназначенными не для потомков, а для вышестоящей инстанции, которой в начале являлась Византия, а затем – Золотая Орда. Только после освобождения из-под ордынской власти летописи Московского государства превратились в «чтение для политического воспитания подданных»23.

23. Присёлков М.Д. История... С. 38–41.
22

В случае с Византией М.Д. Присёлков обосновывает свое предположение тем, что митрополит был «постоянным греческим агентом» на Руси, и все сношения князя и византийского императора шли через него. Согласно Присёлкову, «не будет поэтому произвольно думать, что при возникновении того или иного вопроса в области церковного переустройства митрополит требовал от князя, подымавшего вопрос, исторических обоснований его претензий для доклада в Царьгород»24. Появление Древнейшего свода 1037 г. ученый связывает с тем, что «обычай византийской церковной администрации требовал при открытии новой кафедры, епископской или митрополичьей, составлять по этому случаю записку исторического характера о причинах, месте и лицах этого события для делопроизводства патриаршего синода в Константинополе». Поскольку речь шла о создании митрополии в новом государстве, подобная записка не могла не превратиться в «очерк исторических судеб этого молодого политического образования»25. В этой остроумной догадке спорным является даже сам факт основания митрополии в 1037 г.26, неясно также, почему такого рода записка была составлена не на греческом языке27. М.Д. Присёлков приводит также один конкретный аргумент, свидетельствующий, по мнению автора, о знакомстве византийцев с текстами русских летописей и, по-моему, весьма спорный28. Думается, предположение Приселкова является не более, чем догадкой, основанной только на косвенных соображениях и не объясняющей всего многообразия летописей и их содержания.

24. Там же. С. 39–40.

25. Там же. С. 61. Такое предположение относительно присхождения Древнейшего свода высказывал еще А.А. Шахматов (см.: Шахматов А.А. Разыскания... С. 416–417 [переизд.: Шахматов А.А. История... Т. 1, кн. 1. С. 281–282]).

26. В настоящее время предлагается более ранняя датировка этого события (см.: Свердлов М.Б. Дополнения // Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 615–616).

27. Ср.: Лихачёв Д.С. «Повесть временных лет»: Историко-литературный очерк // Там же. С. 357.

28. По мнению М.Д. Присёлкова, сообщение Никиты Хониата о походах Романа Галицкого на половцев и о его победе над Рюриком Киевским было заимствовано из русской летописи, что ученый обосновывает некоторым сходством стиля Хониата и стиля русских летописей (что само по себе явно не может служить доказательством) и тем, что Хониат, сообщая о русских событиях 1205 г., умалчивает о смерти Романа, последовавшей в 1206 г. (хотя он писал свой труд после 1206 г.). Это последнее обстоятельство объясняется, по мнению Присёлкова, тем, что Никита Хониат имел не устный, а письменный источник – русскую летопись, заканчивающуюся 1205 г. (Присёлков М.Д. История... С. 40). Но мне кажется, что такое умолчание проще объяснить тем, что Хониата интересовали не русские события, а половцы. Сообщение о победе Романа над Рюриком Хониат включил потому, что Роман помимо прочего «истребил множество коман», составлявших значительную часть войска Рюрика. Кроме того, сам факт отсутствия (пока) в византийской литературе каких-либо других следов использования русского летописания не свидетельствует в пользу предположения Присёлкова.
23

После установления власти ордынских ханов над Русью летописание, по мнению М.Д. Присёлкова, начинает служить «историческим доказательством при спорах князей перед ханом о великом княжении»29. Ученый обосновывает это тем, что «с начала XIV в. мы наблюдаем заботливое ведение летописцев великими князьями владимирскими»30. Это совпадает по времени с усилением междукняжеской борьбы за власть, из чего Присёлков делает вывод о том, что летописи в это время предназначались для предоставления в Орду. Но, во-первых, связь летописания с политической борьбой не обязательно требует участия Золотой Орды, а, во-вторых, сам факт наличия в XIV в. интенсивного великокняжеского летописания подвергается в современной литературе обоснованному сомнению31. Кроме того, Присёлков опирается на уже упоминавшееся прямое свидетельство 1432 г. Это свидетельство является в данном случае наиболее весомым аргументом. Впрочем, использование летописного текста в Орде («старыми списки») еще не доказывает, что летописи создавались специально для этого. Более вероятно, что такое использование предусматривалось создателями летописей, но не было их основной целью. Таким образом, предположение Присёлкова относительно назначения русского летописания следует считать не более, чем догадкой.

29. Там же. С. 41.

30. Там же. С. 40.

31. Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 61–66.
24

В недавнее время И.Н. Данилевским была высказана новая, очень оригинальная идея, касающаяся рассматриваемого вопроса. С его точки зрения, летописи имели эсхатологическое назначение. Они, начиная со второй половины XI в., приобретают функцию «книг жизни», в которые записывались деяния людей, и которые должны были по замыслу летописцев фигурировать на Страшном суде32. По мнению Данилевского, такая цель у летописания появилась после несостоявшегося конца света (автор относит это событие примерно к 1037 г.), когда изменилось представление о Страшном суде. Если до этого считалось, что крещение автоматически открывает путь к спасению, то после этого появилось представление о том, что возможность спасения зависит от конкретных действий человека в этой жизни. Летописи, по мнению Данилевского, превращаются со второй половины XI в. «в реестр деяний людей, упоминаемых в них». Все аргументы, которые приводит Данилевский, являются косвенными. По сути дела, это сам факт изменения характера летописания после несостоявшегося конца света, изменение названия летописи, возможность эсхатологической трактовки названия «Повести временных лет» и слов «по ряду положим числа»33. Как косвенный аргумент можно рассматривать многочисленные, с точки зрения Данилевского, скрытые аллюзии на библейские сюжеты в тексте летописей, призванные в зашифрованном виде высказывать отношение летописца к описываемым событиям. Они были слишком сложны для светского читателя и даже для образованного монаха, и, следовательно, предназначались для Бога34.

32. Данилевский И.Н. Замысел и название Повести временных лет // Отечественная история. 1995. № 5. С. 101–110; Он же. «Добру и злу внимая равнодушно...»? (Нравственные императивы древнерусского летописца // Альфа и омега. М., 1995. № 3 (6). С. 158.

33.  Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 12.

34. Данилевский И.Н. «Добру и злу внимая равнодушно...»? С. 157–159.
25

Во-первых, сам факт изменения характера летописания после конца 1030х годов вызывает определенные сомнения. Да, действительно, текст летописи до этого времени не представляет из себя дискретного перечня событий, произошедших в тот или иной год, как это происходит в дальнейшем. Но объясняется это гораздо проще. До этого времени летописание на Руси вообще отсутствовало, и первое летописное произведение, естественно, было ретроспективным и представляло в своей основе монотематический рассказ – об истории государства, княжеской династии и принятии христианства. С появлением синхронного летописания появляется и обычная для русских летописей дискретная манера изложения материала. Кроме того, сходная с русским летописанием анналистика появилась в Западной Европе гораздо раньше XI в., хотя, говоря о «книгах жизни», Данилевский ориентируется именно на западноевропейский материал. Поэтому, представляется, что появление на Руси погодного летописания не следует увязывать с изменением представлений о Страшном суде. Во-вторых, старое название летописи, сохранившееся в новгородских летописях, восходит к Начальному35, а не к Древнейшему своду. Конечно, можно предположить, что это название сохранилось именно от Древнейшего свода и не менялось последующими летописцами, тогда как составитель «Повести временных лет» наконец-то привел название в соответствие с изменившимися задачами летописания, но это предположение явно не будет носить обязательного характера. В-третьих, вставляя в свое произведение завуалированные цитаты, летописец мог ориентироваться и на других людей, например, монахов, столь же образованных, как и он сам36. Что касается трактуемых И.Н. Данилевским прямых высказываний летописцев о своей деятельности, то он сам неоднократно подчеркивает их полисемантичность. Данилевский считает, что эти высказывания летописцев имели несколько уровней смыслов, от вполне земных до эсхатологических37.

35. Вне зависимости, датировать ли его вместе с А.А. Шахматовым 1093 г. или каким-то другим временем.

36. Кстати, сам И.Н.Данилевский допускает такую возможность: Данилевский И.Н. Добру и злу внимая равнодушно...»? С. 157; Он же. Библия и Повесть временных лет: К проблеме интерпретации летописных текстов // Отечественная история. 1993. № 1. С. 90.

37. Данилевский И.Н. Замысел и название... С. 104–107.
26

Таким образом, предположение И.Н. Данилевского не является наиболее вероятным объяснением приведенных им самим фактов. Но в то же время нет оснований полностью отвергать возможность такого понимания летописцами своих целей. Во-первых, убедительно звучат его слова о наличии второго, эсхатологического плана в названии «Повести временных лет» и других высказываниях летописцев. Во-вторых, вне зависимости от времени своего возникновения, сама форма погодного летописания – запись разрозненных фактов из жизни людей, а также стихийных явлений (знамений, то есть формы общения между Богом и человеком) – может быть довольно хорошо объяснена именно таким предназначением летописей. Возможно, что летописцы стремились не только зафиксировать те или иные действия людей, но и повлиять на решение их судьбы – через отбор сообщений для внесения в летопись или тенденциозное редактирование. То, что летописцы не стеснялись это делать, может быть объяснено архаическими представлениями об отношениях человека и божества. Собственно говоря, вне этих представлений не был бы возможен сам факт составления людьми каких-то книг, призванных помочь Богу на Страшном суде. Мне представляется весьма перспективным это направление поиска целей летописания.

27

Таким образом, среди упомянутых версий назначения летописания по крайней мере три мне кажутся наиболее перспективными. Это предпожения о летописании как о тексте, к которому власть апеллировала для укрепления своего авторитета, о летописании как о записи прецедентов и об эсхатологическом назначении летописания.

28

Легко заметить, что эти три версии в сущности очень близки друг к другу. Различными в них являются ситуации, в которых, согласно этим целям, летописные тексты должны были использоваться: во взаимоотношениях носителей власти и коллектива, по отношению к которому эта власть осуществляется, в спорах между политическими корпорациями или же на Страшном суде. Общим во всех трех версиях является то, что летопись рассматривается как документ, к которому обращаются с целью получения аутентичной информации о прошлом для решения каких-либо практических задач в настоящем. С этой точки зрения, летописи являются юридическими документами в том смысле, что к ним обращались как к имеющему юридическую силу свидетельству о событиях прошлого, так же как к законодательным памятникам обращаются с целью обосновать чью-либо правоту посредством соотнесения с универсальными нормами. Думается, нет оснований противопоставлять эти три версии. Летописец мог создавать свое произведение с целью создать документ, который мог быть использован в самых различных ситуациях. Наверняка, существовали и другие случаи, кроме перечисленных (если и они существовали), когда могли использоваться летописные тексты. Следует, естественно, различать замысел летописца, и реальное отношение последующих политических деятелей к его произведению. Летописец, скорее всего, писал в расчете именно на такое использование его труда, тогда как пользователи летописи могли и не доверять его сообщениям38, или доверять, но все равно игнорировать их, подобно тому, как законодательные памятники (если это именно законодательство, а не публицистика) создаются для того, чтобы им следовали, но далеко не все и не всегда следуют им в реальности. Вместе с тем, если бы летописи вовсе не пользовались авторитетом, их просто перестали бы создавать, или же их форма должна была каким-то образом трансформироваться.

38. Сам факт наличия разных летописей с различными версиями событий мог уже в Средневековье наталкивать людей на такую мысль.
29

Высказанное предположение объясняет наличие всех основных форм летописания. Главной из них оказывается синхронное погодное летописание. Летописец фиксировал событие вскоре после того, как оно имело место, рассчитывая, вероятно на то, что его запись будет рассматриваться как точная и полностью соответствующая реальности. Возможно, употребление точных дат рассматривалось в древности в качестве доказательства аутентичности записи. Соответственно, летописцы могли искажать факты, представлять их в выгодном для себя свете или вовсе умалчивать о них, что также хорошо объясняется такими целями летописания. Ретроспективное летописание, с такой точки зрения, – это составление подобного же документа задним числом. Конечно, оно основывалось на устных рассказах и даже иногда на письменных документах, но, тем не менее, вероятно, всё же стремилось выдать себя за синхронное летописание. Вполне возможно, что именно этим объясняется погодная форма явно ретроспективной части Начальной летописи за IX – первую половину XI в. Составление летописных сводов и их редакций можно объяснить стремлением князей, церковных иерархов и т.д. обзавестись собственным документом о прошлом, в котором события бы излагались в наиболее выгодным для них свете. Кстати, составление свода могло быть ориентировано не только на перспективу. Вполне возможно, что некоторые своды создавались с целью представить аргументы в конкретном споре. Однако речь здесь идет не о создании «политического памфлета», а об апелляции к подлинным документам, только соответствующим образом обработанным (если в этом была необходимость, ведь летопись уже могла содержать нужный для сводчика прецедент). В то же время неясно, как стороны при этом могли доказать аутентичность свидетельств своего творения. Поэтому, более вероятным представляется всё же то, что летопись создавалась на перспективу, а не для конкретного спора. Такое понимание целей летописания делает вполне естественным то, что составители сводов тенденциозно отбирали и перерабатывали материал источников39.

39. В то же время, наверное, идеалом при составлении летописи всё же было объективное и беспристрастное фиксирование событий, и сознательные отклонения от этого идеала стремились выдать себя за его соблюдение.
30

Таким образом, при нынешней степени знакомства с материалом, мне кажется наиболее вероятным предположение о летописях как о документах, рассчитанных на то, чтобы к ним обращались с целью получить аутентичную информацию о прошлом для доказательства чего-либо в настоящем. Если сравнивать летописание с текстами, создающимися в современном обществе, то ближе всего к нему стоят официальные протоколы, которые ведутся не для интереса или публикации, а для того, чтобы к ним можно было в последствии обратиться для подтверждения или опровержения какой-либо устной информации40. Вероятно, письменное слово пользовалось большим авторитетом, чем устное; возможно, что свою роль сыграли представления о сакральности письменности. Поэтому, сильные политические корпорации стремились обзавестись своим летописанием, чтобы обеспечить себе будущее (как в земной жизни, так и, возможно, на Страшном суде). Летописание при таком понимании превращается даже в одну из функций политической власти, подобно тому как таковой является издание законов. Предложенное понимание целей летописания отнюдь не противоречит тому, что летописцы могли испытывать простой интерес к прошлому своей страны, испытывать эстетическое чувство или включать в свои труды эмоциональные и нравоучительные сентенции. Речь идет только о главной цели данного вида деятельности, без которой невозможно было бы его существование.

40. Схожее понимание находим у Д.С. Лихачёва. По его мнению, летописец стремится «фиксировать события для памяти и извлекать их для памяти из других писаний: не рассказывать, историю, а закреплять в сознании исторические факты. В этом закрепелии событий для памяти видит летописец нравоучительный смысл своей работы» (Лихачёв Д.С. Поэтика... С. 260). «Летописец не столько рассказчик, сколько “протоколист”... Скрытый смысл его записей – их относительная современность событиям. Вот почему летописец стремится сохранить записи своих предшетвенников в той форме, в которой они сделаны, а не пересказывать их. Для летописца предшествующий текст летописи или используемая им историческая повесть – документ, документ о прошлом, сделанный в этом прошолом» (Там же. С. 261–262). Стоит отметить, что мое понимание функций летописания ни в коем случае нельзя свести к аналогии с современными протоколами. Летопись – жанр специфически древний, не имеющий, очевидно полных аналогов среди жанров, бытующих в настоящее время. В летописях можно найти элементы многих других видов источников – научной историографии, художественной литературы, дневников, мемуаров, публицистики, возможно, периодической печати и т.п. Аналогия с протоколами лишь наиболее полно выражает мое предположение относительно основной цели летописания, хотя летописи намного богаче и интереснее современных протоколов.
31

Новые соображения 2012 г.

32

Основная мысль статьи 1998 г. мною по-прежнему разделяется. В более поздней работе я предлагал назвать летопись (с точки зрения ее функций) «общеобщественным протоколом», т.е. документом, в который заносятся сообщения о событиях, авторитетная запись о которых может впоследствии иметь практическое значение41. Однако необходимо высказать некоторые новые соображения и сделать ряд дополнений.

41. Гимон Т.В. Ведение погодных записей в средневековой анналистике (Сравнительно-историческое исследование): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2001. С. 22–23.
33

Прежде всего, сделаю некоторые дополнения к историографическому обзору статьи 1998 г. Как и в статье 1998 г., здесь я не претендую на полноту перечисления всех высказывавшихся точек зрения (тем более, что очень многие из них просто высказывались, но никак специально не обосновывались)42. Однако некоторые дополнения сделать все же необходимо.

42. Историографический обзор на эту тему см. также в работе И.Н. Данилевского: Данилевский И.Н. Повесть временных лет: Герменевтические основы изучения летописных текстов. М., 2004. С. 240–245 и др.
34

– На момент написания статьи 1998 г. я не знал, что ряд исследователей XIX–XX вв. высказывали как раз ту мысль, к которой я подвожу читателя в первой части статьи: летописи могли рассматриваться современниками как собрание юридически значимых прецедентов43.

43. Сухомлинов М.И. О древней русской летописи как памятнике литературном // Уч. зап. 2-го отд. Имп. Акад. наук. СПб., 1856. Кн. 3. С. 3; Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века: 1) Повесть временных лет; 2) Летописи южнорусские. СПб., 1868. С. 58; Яниш Н.Н. Новгородская летопись и ее московские переделки. М., 1874. С. 81; Черепнин Л.В. Русская историография до XIX в.: Курс лекций. [М.], 1957. С. 62, 81, 87–88; Алешковский М.Х. “Повесть временных лет”. Из истории создания и редакционной переработки: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Л.,1967. С. 19; Подобедова О.И. Миниатюры русских исторических рукописей: К истории русского лицевого летописания. М.,1965. С. 7–8; Устюгова Л.М. Книжнославянизмы и соотносительные русизмы в основных списках «Повести временных лет» // Древнерусский литературный язык в его отношении к старославянскому. М., 1987. С. 102; и др.
35

– Несколько раз высказывалась идея о том, что занесенная в летопись информация (прежде всего, дневные даты событий) могла использоваться при совершении тех или иных культовых действий: поминание человека в день его кончины, службы в день освящения храма и т.д.44, т.е. летописи сближаются с такими источниками, как синодики-помянники или, с другой стороны, многочисленные поминальные надписи-граффити древнерусских церквей, в которых, как правило, указан день кончины, но не указан год.

44.  Бестужев-Рюмин К.Н. О составе... С. 58; Маркевич А.И. О летописях: Из лекций по историографии. Одесса, 1883. Вып. 1. С. 78; Алешковский М.Х. «Повесть временных лет». Из истории создания и редакционной перерабоки: Дис. ... канд. ист. наук. Л., 1967. С. 132–133; Лаушкин А.В. Точные датировки в древнерусском летописании XI-XIII вв.: Закономерности появления // Восточная Европа в древности и средневековье: Время источника и время в источнике: XVI чтения памяти чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто, Москва, 14-16 апреля 2004 г.: Мат-лы конф. М., 2004. С. 103.
36

– Д.С. Лихачёв в одной из работ писал о записи «прецедентов» как о функции новгородской летописи (в отличие от киевской) в несколько более широком смысле: «Анализ содержания этих записей показывает, что летописцем двигал в первую очередь не исторический интерес, а своеобразное желание зафиксировать все более или менее необычное, с тем, чтобы передать следующим поколениям свой житейский опыт. Летописец записывает “прецеденты”; день освящения той или иной церкви надо знать для совершения в ней соответствующих служб; отпевание утонувших попов (речь идет о необычном сообщении Новгородской I летописи под 1145 г. – Т.Г.) – своеобразный “канонический случай”, поздно стоящая дождливая погода – любопытный “природоведческий случай”, может быть важный в хозяйственной жизни, и т.д. Одним словом, летописец в своих записях фиксирует прежде всего свой жизненный опыт. С течением времени эти записи, накапливаясь, получали исторический интерес. Они соединялись в своды и здесь уже становились “историей”»45.

45. Лихачёв Д.С. Возникновение русской литературы. М.; Л., 1952. С. 165. Ср. его же мысли в: История русской литературы. М.; Л., 1958. Т. 1. С. 96.
37

– При обсуждении моего доклада на семинаре под руководством С.М. Каштанова в 2003 г. А.В. Топычканов высказал мысль о том, что летописные сообщения о церковном строительстве (весьма многочисленные и подчиняющиеся зачастую довольно строгому формуляру) могли фиксировать заслугу заказчика строительства – не только как благочестивое дело, но и как основание для его ктиторских прав в отношении церкви (монастыря)46. В каком-то смысле эти сообщения можно сопоставить с выходными записями на книгах, где тоже фиксируется в первую очередь заслуга заказчика книгописных работ47.

46. См.: Гимон Т.В. Опыт формулярного анализа летописных известий о церковном строительстве (Новгород, XII — начало XIII века) // Ad fontem – У источника: Сб. ст. в честь С.М. Каштанова. М., 2005. С. 201.

47. Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998.
38

– С. Франклин в прекрасной книге, посвященной письменности в древнерусском обществе, пишет о летописях: «Поскольку в этом обществе на была особенно развита привычка хранить записи и откладывать их в архив, летописи стали играть роль собирателя записанных сведений о спорах, переговорах и соглашениях, какие имели место среди правившего на Руси сословия»48. Схожие мысли высказывались и ранее49, однако здесь важна идея о том, что в условиях неразвитости документирования и, тем более, архивного дела, летопись стала выполнять такие функции. При этом Франклин не склонен считать саму летопись документом, имеювшим юридичесую силу: «...запись о существовавшем договоре – это не то же самое, что согласованный сторонами договор»50. «Летописцы, – продолжает Франклин, – могут черпать сведения из первоисточников, или цитировать первоисточники... или ссылаться на первоисточники, но сама по себе летопись не является архивом этих первоисточников»51. По мнению Франклина, этому противоречит то, что летописи зачастую тенденциозны, выражают интересы какой-то одной из сторон конфликта, да и создаются «ретроспективно»52.

48. Франклин С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950–1300 гг.). СПб., 2010. С. 299.

49. См. примеч. 17.

50. Франклин С. Письменность... С. 299.

51. Там же. С. 300. Впрочем, на следующей странице Франклин всё же допускает (в форме вопроса), что «в определенную эпоху летописи выполняли функции архива» (Там же. С. 301).

52. Там же. С. 299–300.
39

– И.Н. Данилевский в монографии 2004 г. дополнительно обосновал и несколько уточнил свой взгляд на эсхатологическое назначение русских летописей. Ученый по-прежнему допускает, что летописи могли восприниматься как «книги жизни», которые будут фигурировать на Страшном суде53, но предлагает и иную возможность: летописец «вполне мог взять на себя функцию духовного руководителя прообразов своих персонажей. Указания на грехи князей еще при жизни последних – необходимое условие покаяния в совершенных прегрешениях. Само же покаяние – средство преклонить Бога к милосердию... Таинство покаяния давало частичное разрешение христианину от грехов. Другими словами, автор летописи, если и не создавал, вопреки высказанному мною предположению, собственно “книги жизни”, – во всяком случае, предоставлял предоставлял Высшему Судие их некоторый аналог: перечень заслуг своих “героев”, а также грехов, на которые было своевременно обращено их внимание, и за которые они могут отчитаться»54.

53. Данилевский И.Н. Повесть временных лет... С. 233, 263–264, 266–267. Стоит отметить, что в 1999 г. вышла статья А.Н. Ужанкова, который развивает схожую идею связи летописания с представлениями о Страшном суде, однако почему-то без ссылки на И.Н. Данилевского: Ужанков А.Н. «Совестные книги» Древней Руси (Русское летописание и Страшный суд) // Россия XXI: Обществ.-полит. и науч. журнал. М., 1999. № 4. С. 138–177.

54. Данилевский И.Н. Повесть временных лет... С. 264.
40

– Пишут и о других возможных аспектах религиозного значения летописей. Так, В.М. Живов, со ссылкой на И.П. Ерёмина, говорит о том, что летописи «могли рассматриваться как своеобразная часть духовной литературы, описывающая осуществление Божественного промысла в человеческой истории»55.

55. Живов В.М. Особенности рецепции византийской культуры в Древней Руси // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1: Древняя Русь. С. 603. Ср. также: Водолазкин Е.Г. Всемирная история в литературе Древней Руси (на материале хронографического и палейного повествования XI–XV вв.). 2-е изд., перераб. и доп. СПб., 2008. С. 64 и сл.
41

– Многие ученые писали сразу о нескольких целях летописания, не видя здесь никакой логической трудности56.

56. Сухомлинов М.И. О древней русской летописи... С. 2–5; Маркевич А.И. О летописях: Из лекций по историографии. Одесса, 1883. Вып. 1. С. 78–79; Курносов А.А. К вопросу о природе видов исторических источников // Источниковедение отечественной истории, 1976. М., 1977. С. 16–17. Судя по значительному числу самых разных мыслей о функциях летописей, высказанных в работах Д.С. Лихачёва (многие из них цитировались выше), ученый тоже считал летописи полифункциональными.
42

Все соображения исследователей о том, для чего писались русские летописи, невозможно, конечно, «привести к общему знаменателю». Однако мне по-прежнему кажется, что очень многие из наблюдений и мыслей специалистов по летописям не противоречит моей рабочей гипотезе: в летопись заносились события на случай последующего обращения к ним в практической ситуацией; практические же ситуации могли быть разными, как разнообразен круг событий, фиксировавшихся в летописи, – от борьбы за власть до ожидания (или наступления?) Страшного суда.

43

Верно это или нет, коль скоро вопрос нас интересует, необходимы дальнейшие изыскания. В чем могут заключаться эти изыскания и какие трудности с этим могут быть связаны?

44

Ввиду почти полного отсутствия прямых ответов источников на вопрос о том, для чего писались летописи, главный путь поиска ответа лежит через выяснение того, кто писал летописи, для кого их писали (или кто их читал), о чем писали в летописях, наконец, как их писали. Больше всего возможностей у нас для ответа на два последних вопроса: о чем писались летописи и как их писали.

45

Вопрос «о чем писались летописи?» требует анализа тематики летописных сообщений: какие события летописцы полагали достойными для занесения на страницы своего труда, а какие – нет. Здесь необходим систематический анализ, т.е. не просто «обзор по впечатлению», но составление полных списков сообщений на разные темы, выявление устойчивых рядов однотипных сообщений и, наоборот, сообщений нетипичных, аномальных (либо же аномальных пропусков в систематических потоках сообщений). Первым опытом такого рода в изучении русского летописания была небольшая статья О.Р. Квирквелия, посвященная тексту Новгородской I летописи за XII в.57 Я пытался систематически заниматься этим вопросом – но пока почти исключительно на материале новгородского летописания XII–XIII вв.58 Могут иметь смысл и исследования каких-то отдельных категорий летописных сообщений59 или даже их элементов – таких, например, как упоминание имен персоналий60, географических названий61, деталей в сообщениях какого-то определенного рода (например, упоминаний заказчика, места, точной даты и т.д. в сообщениях о церковном строительстве62) и т.д. Хочу отметить очень интересный опыт решения вопроса о назначении Англо-Саксонской хроники (близкого аналога древнерусских летописей) как раз путем изучения того, каким событиям посвящены сообщения этой хроники63.

57. Квирквелия О.Р. Методика анализа системы умолчания Новгородской I летописи // Математика в изучении средневековых повествовательных источников: Сб. ст. М., 1986. С. 83–97.

58. Гимон Т.В. Новгородское летописание XII–XIII вв.: Проблема отбора событий для фиксации // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала нового времени. М., 2003. С. 334–348 (более подробный вариант этой работы, где не только выявляются потоки и аномальные сообщения, но и делается попытка выявить умолчания в составе этих потоков, пока полностью не опубликован). См. также: Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М., 2012. С. 140–160.

59. См. отсылки к литературе: Там же. С. 142.

60. Гимон Т.В. В каких случаях имена новгородцев попадали на страницы летописи (XII–XIII вв.)? // Древнейшие государства Восточной Европы, 2004 год: Политические институты Древней Руси. М., 2006. С. 291–333 (http://dgve.csu.ru/download/DGVE_2004_16.djvu).

61. Гимон Т.В. Упоминание неновгородских топонимов и описание путей в новгородском летописании XII–XIII вв. // Древнейшие государства Восточной Европы, 2009 год: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2010. С. 412–434 (http://dgve.csu.ru/download/DGVE_2009_28.djvu).

62. Гимон Т.В. Опыт формулярного анализа... С. 187–204.

63. Метлицкая З.Ю. История в хрониках: Историческое сознание англосаксонской Англии // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 149–201.
46

Между прочим, в такого рода штудиях важно не только то, сообщения о каких типах событий попадали на страницы летописей, но и степень единства между разными летописцами в выборе этих событий. Анализ новгородского летописания XII–XIII вв. показывает, что основные потоки сообщений были устойчивы на протяжении всего этого периода, а аномалий было сравнительно немного64. Точно так же, на протяжении всего этого периода действовали, условно говоря, 13 причин, по которым имя новгородца могло попасть на страницы летописи (он быть упомянут, став посадником, погибнув в битве, оплатив строительство церкви, став послом, став изменником и т.д.), и совсем немного случаев, не подпадающих под эти причины65. Как кажется, подобная закономерность говорит о единстве задач летописания – как минимум в Новгороде на протяжении XII–XIII вв.

64. Гимон Т.В. Новгородское летописание XII–XIII вв.

65. Гимон Т.В. В каких случаях... С. 329–331 (http://dgve.csu.ru/download/DGVE_2004_16.djvu).
47 Вопрос «о чем писались летописи?» не может изучаться без учета текстологических данных. Одно дело, если летопись велась из года в год, и летописцы фиксировали текущие события, совсем другое – если они описывали события «задним числом», сразу за много лет. Очевидно, что в первом случае круг событий будет шире, а во втором он, скорее всего, сведется к одной–двум центральным темам66. Но в обоих случаях вопрос достоин изучения, в обоих случаях он способен пролить свет на то, зачем этот текст писался.
66. Об этом отлично писал М.Х. Алешковский: Алешковский М.Х. К типологии... С. 134–137.
48 Вопрос «как писались летописи?» – наиболее изученный. Здесь можно опираться на все данные многолетнего текстологического изучения летописей. Ведь в результате текстологического исследования мы не только выясняем, когда и при каких обстоятельствах был написан тот или иной фрагмент текста, но также и то, как работали летописцы на каждом из этапов летописания. Проблема только в том, что данных тоже не всегда хватает, а также в том, что одни и те же данные могут по-разному интерпретироваться разными исследователями67.
67. См. попытку обзора данных о том, как работали древнерусские летописцы (в сопоставлении с данными о работе летописцев англо-саксонских): Гимон Т.В. Историописание... С. 497–536. Там же см. отсылки к важнейшей литературе.
49

Например, очень важно, какое место занимало в истории летописания ведение погодных записей и насколько систематически, насколько синхронно событиям они велись. Одно дело, если подобное «протоколирование действительности» было «магистральным» путем летописания, другое – если так бывало эпизодически, пополняли летопись из года в год лишь отдельные книжники по собственной инициативе. В Великом Новгороде в XII–XIV вв., несомненно, ведение погодных записей было основной формой летописания, записи действительно систематически велись из года в год, пускай и не всегда с одной и той же периодичностью, а иногда и с большими перерывами; «официальным экземпляром» новгородской летописи был именно тот, который пополнялся новыми записями из года в год68. А как обстояли дела в других древнерусских княжествах? В том, что там ведение погодных записей тоже практиковалось, сомнений нет69, однако насколько систематически такие записи делались, например, в Киеве, Переяславле-Южном или Владимиро-Суздальской земле?

68. См.: Гиппиус А.А. К характеристике новгородского владычного летописания XII–XIV вв. // Великий Новгород в истории средневековой Европы: К 70-летию В.Л. Янина. М., 1999. С. 345–364; Гимон Т.В. Как велась новгородская погодная летопись в XII веке? // Древнейшие государства Восточной Европы, 2003 год: Мнимые реальности в античных и средневековых текстах. М., 2005. С. 316–352 (http://dgve.csu.ru/download/DGVE_2003_27.djvu); Он же. Новгородское летописание первой четверти XIII в.: хронология и процесс пополнения летописи // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6. С. 80–118 (http://medievalrus.csu.ru/download/SR_2006_V.6_05.djvu); Он же. Историописание... С. 497–507.

69. См. небольшой обзор данных: Там же. С. 507–508.
50

Или, если сформулировать несколько по-другому, что сами древнерусские книжники считали главным в летописании – «протоколирование» действительности из года в год или же единовременное составление обширных текстов (которые, конечно же, могли дополняться новыми записями)? На протяжении большей части XX в. в науке господствовало представление, что главным было второе, хотя ближе к рубежу XX–XXI вв. стали все больше обращать внимание и на важность первого70. Пример Новгорода однозначно говорит о приоритете первого, однако можно ли это распространить на другие княжества? Создается впечатление некой уравновешенности, или даже диалектики, этих двух начал в летописании: не одинаково ли для него характерны ведение погодных записей и ретроспективная, сводческая работа? Ответить на этот вопрос важно, потому что нельзя понять цель деятельности, не поняв, в чем, собственно, она состояла.

70. См. некоторые ссылки: Там же. С. 509–510.
51

Еще, важно посмотреть, что мы видим у истоков русского летописания. С чего начинаются летописи на Руси – с записывания текущих событий или с составления обширного текста о прошлом? Вопрос этот сложен ввиду недостака прямых данных; лично мне представляется вероятным, что оба эти начала уже присутствуют у истоков летописания – в первой половине XI, если даже не в конце X в.71 Как точно они соотносились и были ли связаны вообще в это время, сказать трудно. И еще труднее ставить здесь вопрос о целях летописания: если у его истоков стоят столь разные тексты, может быть, и функции их были разными?

71. См.: Гимон Т.В., Гиппиус А.А. Русское летописание в свете типологических параллелей (к постановке проблемы) // Жанры и формы в письменной культуре средневековья. М., 2005. С. 184–191.
52

Другой важный аспект проблемы «как писались летописи?» заключается в том, как летописцы относились к труду предшественников. Насколько вольно они могли с ним поступать? Какого рода изменения производились? Могли ли летописцы заниматься осознанным «переписыванием истории», и если да, то о каких задачах летописания как вида текстов это может свидетельствовать? Данные такого рода дает главным образом сравнительно-текстологическое исследование. Начиная с работ А.А. Шахматова господствующим стало представление, что «рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы»72, а каждый новый сводчик изменял, по сравнению с трудами предшественников, именно политическую ориентацию своего труда73. В то же время неоднократно раздавались голоса и против представления о политической ангажированности летописцев74.

72. Шахматов А.А. История русского летописания. СПб., 2003. Т. 1, кн. 2. С. 538.

73. Наиболее последовательно такое представление развито у М.Д. Присёлкова (см. примеч. 2).

74. См. аргументы и отсылки: Данилевский И.Н. Повесть временных лет... С. 245–251.
53

Мне кажется актуальной задачей летописеведения изучение того, в каких случаях сравнительно-текстологические данные (т.е. данные о том, как один летописец изменил текст, написанный другим летописцев) действительно могут свидетельствовать о «политической» правке, об осознанном «изменении истории». Бесспорные примеры такого рода существуют (например, известные исправления XIV в. в Синодальном списке Новгородской I летописи75), однако их не так много. Основной массив данных дает история изменения несохранившихся текстов, а здесь зачастую мы упираемся в отсутствие согласия между исследователями. Один из наиболее ярких примеров – Олег, который в Новгородской I летописи изображен воеводой Игоря, а в «классической» «Повести временных лет» – князем. То, что на каком-то этапе кто-то из летописцев сознательно изменил статус этого важного персонажа, бесспорно. Но при этом часть серьезных ученых (те, кто соглашается с шахматовской гипотезей о Начальном своде, лежащем в основе Новгородской I летописи) считает, что это создатель «Повести временных лет» сделал Олега из воеводы князем, а другие – что более поздний новгородский книжник сделал Олега из князя воеводой. Какую бы сторону ни принимать (я сторонник гипотезы о Начальном своде, а значит того, что Олег вначале «был» воеводой), надо еще объяснить, зачем, из каких побуждений (или руководствуясь какой традицией) летописец поменял статус Олега. И таких примеров много.

75. См. примеч. 11.
54

Вообще, вопрос о тенденциозности летописцев, об их готовности что-то изменять в угоду конъюнктуре, весьма важен и не столь уж прост. Помимо сравнительно-текстологических данных, надо принять во внимание данные, которые дает сопоставление независимых рассказов разных летописей об одних и тех же событиях. В этом плане очень важны работы Т.Л. Вилкул, которая попыталась выявить характерные «нарративные модели», при помощи которых летописцы выражали свое отношение к тем или иным событиям и их персонажам, проявляя тем самым свою небеспристрастрость76. Имеют значение здесь и наблюдения над скрытыми намеками (например, библейскими аллюзиями) летописцев, выражающими нечто, неочевидное при поверхностном прочтении летописного текста77.

76. См., например, в работе: Вилкул Т.Л. Конструирование нарратива в параллельных летописных сообщениях о вече // Древнейшие государства Восточной Европы, 2004 год: Политические институты Древней Руси. М., 2006. С. 210–243 (http://dgve.csu.ru/download/DGVE_2004_12.djvu).

77. См. об этом: Данилевский И.П. Повесть временных лет... С. 135–182 и др.
55 Еще один важный вопрос – кто писал летописи? Речь идет не сколько о личности летописца (хотя это тоже важно), сколько о том, по чьей иниицативе велось летописание, в каком отношении находились летописцы к их патронам, каков был статус летописания по отношению к тем или иным инстанциям древнерусского общества. Например, про тот же Новгород можно сказать довольно уверенно: патронами летописцев с 30х годов XII в. были архиепископы, а летописцы (судя по примеру пономаря Тимофея в XIII в.) были чем-то вроде архиепископских секретарей78. Однако очевидно, что могли быть разные варианты: летописи могли вестись в монастырях (например, в Киево-Печерском), а может быть – непосредственно на княжеском дворе или вообще по инициативе кого-то из бояр (и такие предположения высказывались)?
78. См.: Гиппиус А.А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб., 1997. Вып. 6 (16). С. 8–12.
56 Прямых, а чаще косвенных данных здесь довольно много79, но они заслуживают обобщения с точки зрения следующего вопроса: с осуществлением каких (властных) функций было на Руси связано летописание? В каких древнерусских землях (и почему) летописание оказывалось в руках князя, епископа или кого-либо еще? Было ли возможно в рамках одного княжества наличие двух параллельно ведущихся летописей? Насколько самостоятельными в деле летописания могли быть монастыри (велись ли летописи по инициативе самих монастырей, или же только тогда, когда патронами выступали светские или церковные иерархи)? В каких случаях и почему центром летописания становился монастырь или кафедральный собор?
79. См. неполный обзор: Гимон Т.В. Историописание... С. 160–170.
57 Если возвращаться к Новгороду, то здесь патроном летописцев выступал, как только что было сказано, архиепископ. О нем известно, что он – в отличие от посадников и тысяцких, равно как и князей, – находился у власти долго, и в силу этого мог бы быть как бы «над схваткой», выполнял функции своего рода «модератора»80 в условиях соперничества территориальных группировок новгородского боярства. Не с этим ли связано ведение летописи именно архиепископом, причем очень систематическое, на протяжении нескольких столетий? А как было в других городах (княжествах)? Какую роль друг по отношению к другу играли «редакции» «Повести временных лет», в составлении которых были «замешаны» как минимум два монастыря – Киево-Печерский и Киево-Выдубицкий?
80. Этот современный термин удачно использован в отношении роли архиепископа в Новгороде П.В. Лукиным (ссылаюсь на его доклад на круглом столе «Древняя Русь и германский мир в филологической и исторической перспективе» (14 июня 2012 г.). Ср. выше, примеч. 20.
58 Еще один важный вопрос – кто читал древнерусские летописи? Или: кто имел к ним доступ? Кто ими пользовался? До нас дошел, возможно, только один домонгольский список летописи – Синодальный (его первая часть, вероятно, датируется 1230ми годами81). Он был, по-видимому, простой копией новгородской владычной летописи, т.е. налицо акт копирования, в какой-то мере – тиражирования. Однако Синодальный список был создан для Юрьева монастыря – главного монастыря Новгорода, новгородской архимандритии, т.е., возможно, он единственный в своем роде, и больше копий с новгородской владычной летописи не делалось. Эта мысль подтверждается еще одной рукописью: в кодексе ГИМ. Син. 330 (Студийский монастырский устав) на последнем листе в конце XII в. были сделаны выписки из новгородской владычной летописи, но только касающиеся истории одного монастыря – Благовещенского (всего четыре известия)82. Таким образом, если для главного новгородского монастыря (Юрьева) была сделана копия владычной летописи, то для «рядового» монастыря (Благовещенского) было достаточно лишь кратких выписок, касающихся недлинной на тот момент истории этого монастыря. Все это наталкивает на мысль, что летописи, скорее, не тиражировались, нежели тиражировались83.
81. Гимон Т.В., Гиппиус А.А. Новые данные по истории текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб, 1999. Вып. 7 (17). С. 31–41.

82. См.: Столярова Л.В. Записи исторического содержания на Студийском уставе конца XII в. // ПСРЛ. М., 2000. Т. 3. С. 562–568; Гимон Т.В. Историописание... С. 291–293.

83. И.Н. Данилевский, приняв во внимание известие Джерома Горсея (XVI в.) о «хрониках, написанных и хранимых в секрете», предположил, что летописи вообще хранились в тайне (Данилевский И.Н. Повесть временных лет... С. 265–266). На мой взгляд, это все-таки слишком радикальная мысль: сама разветвленная история летописания, сложная система текстуальных взаимосвязей между летописями разных городов, монастырей и т.д. свидетельствуют против такого предположения.
59 С другой стороны, «Повесть временных лет» в 1110-х годах была составлена в трех «редакциях», т.е. за короткий срок возникли три рукописи с этим текстом84. Означало ли это составление копий летописи для разных монастырей, или речь всякий раз шла о необходимости усовершенствования/переработки текста? Иными словами, что здесь было первично: желание изменить, отредактировать текст, или желание получить новый его экземпляр? Вообще, было бы интересно попробовать провести «инвентаризацию» данных о составлении летописных сводов/редакций на предмет выяснения того, сколько, когда и для кого было составлено летописных рукописей. Только так можно попробовать понять, кто же все-таки обладал экземплярами летописей, кто имел к ним доступ.
84. Вопрос о редакциях «Повести временных лет» дискуссионный, однако я следую здесь за А.А. Гиппиусом (Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет // Славяноведение. 2007. № 5. С. 20–44; 2008. № 2. С. 3–24).
60 Есть, на мой взгляд, и другой путь чтобы приблизиться к ответу на вопрос о том, для чего писались летописи, – сравнительно-исторический. Тексты, подобные древнерусским летописям, создавались и в других странах, причем не только в христианской Европе. Можно попробовать посмотреть, как возникает историописание в других странах и с какой целью там используются тексты, подобные русским летописям. Конечно, и в других странах может быть недостаточно данных на этот счет, да и вообще сравнение само по себе ничего не доказывает, но сопоставительный ракурс – ввиду отсутствия прямых данных и трудностей получения косвенных – считаю тем не менее весьма полезным85.
85. В этом смысле оптимизм внушает круглый стол «Зарождение историописания в обществах Древности и Средневековья», проведенный в Институте всеобщей истории РАН 31 октября – 1 ноября 2011 г. (см. программу здесь: http://www.igh.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=46:zarozhdenie-istoriopisaniya-v-obshchestvakh-drevnosti-i-srednevekovya&catid=9&Itemid=124). Материалы круглого стола будут изданы.
61 Еще один путь – и еще одна трудность – связаны с выяснением места летописания среди других текстов, создававшихся в древнерусском обществе. Так, например, важно понять не только связи между летописанием и агиографией (а они есть и хорошо изучены), но и различия между ними. Скажем, в Киеве в XI в. и позже создавались, с одной стороны, житийные произведения о Борисе и Глебе, Владимире, основателях Киево-Печерского монастыря, а с другой – летописи, в которых расказывалось, помимо прочего, об этих же персонажах. Насколько сходства и различия между рассказами летописи и житийных произведения связаны с различием (или, наоборот, общностью) функций тех и других?
62 С другой стороны, я, как было сказано выше, склоняюсь к мысли о юридическом значении летописей, т.е. о том, что летописи играли роль своего рода протокола, авторитетной записи о событиях, к которой можно было бы в последствии обратиться. В таком случае, нужно задаться вопросом о том, какие еще тексты в Древней Руси имели юридическое значение. Ответ, конечно, очевиден: памятники законодальства (Русская Правда, княжеские уставы, переводное каноническое право) и акты. Однако с изучением тех и других немало проблем, и среди них едва ли не главная – а в чем именно заключалось их юридическое значение? На кого, например, распространялось действие Русской Правды и насколько к этому памятнику реально обращались при судопроизводстве? Насколько прочно в древнерусское сознание вошла идея акта – закрепления сделки на письме?86
86. Об этих трудностях см., например: Франклин С. Письменность... С. 227–322.
63 Если появление Древнейшей Правды (эпоха Ярослава Мудрого) еще как-то можно соотнести по времени с появлением летописей, то акты на Руси фиксируются только с XII в. Даже от этого столетия их сохранилось очень мало, причем в некоторых из них отчетливо видно, что не менее (а может быть и более) чем письменная фиксация сделки, важен устный ритуал ее заключения. Граффито Выс. № 25 Софии Киевской (запись купли княгиней Бояней земли) и берестяная грамота из Старой Руссы № 43 (запись устного акта поручительства) отражают характерную для XII в. переходную ситуацию: сделка заключается посредством при помощи ритуала перед свидетелями, однако возникает уже потребность зафиксировать совершение этого ритуала на письме. Невозможно оценить, насколько часто при заключении сделок в домонгольской Руси все-таки прибегали к составлению письменного акта, однако то, что изустная процедура и свидетели играли в этот период ведущую роль, не подлежит сомнению87.
87. Ср., например: Свердлов М.Б. Древнерусский акт X–XIV вв. // ВИД. Л., 1976. Вып. 8. С. 68. О ранних актах на Руси см.: Каштанов С.М. Из истории русского средневекового источника: Акты X-XVI вв. М., 1996 (и другие его работы). Ср. также сравнительно-исторические данные: даже в момент составления Книги Страшного суда (1086 г.), когда история английского акта насчитывала уже четыре столетия, в Англии на память свидетелей полагались в вопросах собственности больше, нежели на письменные документы, даже если таковые имелись (см.: Fleming R. Domesday Book and the Law: Society and legal custom in early medieval England. Cambridge, 1998. P. 53–66).
64 А как быть с летописями? Чем объяснить их появление и довольно-таки систематическое ведение в обществе, где устные способы передачи информации (включая «юридическую») еще, по-видимому, господствуют? А может быть, как раз летопись была одним из первых текстов, появление которых было связано с осознанием недостаточности устной традиции для передачи юридически значимых сведений? Какую роль играла устная традиция о событиях тех же типов, что фиксировались в летописях? Очень интересно было бы проследить пусть редкие, но упоминания об устной исторической традиции в древнерусских землях, бытовавшей параллельно с летописями (мы знаем, например, что в Новгороде важную роль играла традиция о «Ярославлих грамотах», лишь отчасти зафиксированная в летописях; мы знаем также – из рассказа о Липицкой битве 1216 г. – о том, что у новгородцев были некие устные воспоминания о битве на Колокше более чем столетней давности88; есть основания думать, что в Новгороде и Пскове еще в XV в. бытовала традиция о нападениях Всеслава Полоцкого в 1060х годах89; и т.д.). Как соотносилась летопись (как кодекс, хранившийся в новгородском Софийском соборе) и эти изустные воспоминания, каковы были функции того и другого?
88. Об этом см.: Щавелев А.С. Традиции викингов в воинской культуре средневековых новгородцев // Фетисов А.А, Щавелев А.С. Викинги: Между Скандинавией и Русью. М., 2009. С. 262–273.

89. См.: Гимон Т.В. Сообщение о походе Всеслава Полоцкого на Псков в 1065 г. в летописании XV в. // Псков, русские земли и Восточная Европа в XV–XVI вв. К 500-летию вхождения Пскова в состав единого Русского государства: Сб. тр. междунар. науч. конф., 19–21 мая 2010 г. Псков, 2011. С. 13–33.
65 Еще один путь для размышлений – на мой взгляд, наиболее рискованный, но все же важный – касается судеб летописания в исторической перспективе. Какие виды и разновидности текстов, возникающие в России в XV–XVIII вв., берут на себя какие-то из функций древнерусских летописей (или просто в чем-то им родственны)?
66 Во-первых, это те из делопроизводственных документов, задачей которых было протоколирование происходящего. Выше уже проводилась аналогия с разрядными книгами, возникающими в конце XV в. В XVIII – начала XX в. аналогией летописям в какой-то мере могут служить камер-фурьерские журналы, а также любые дневники, ведущиеся по долгу службы90. Это только наиболее очевидные примеры. Делопроизводственных документов такого типа достаточно много; по мере развития бюрократии растет и число их разновидностей.
90. Ср., например, источник начала XVIII в.: Повседневные записки делам князя А.Д. Меншикова, 1716–1720, 1726–1727 гг. / Публ. С.Р. Долговой и Т.А. Лаптевой. М., 2000.
67 Во-вторых, это историография. В XVI в. в Московском государстве наряду с летописями появляются обширные исторические сочинения, составленные не в погодной форме91: Степенная книга, Казанская история и др. Даже Лицевой свод был в какой-то степени новой формой историописания, не только масштабом, но и характером выходившей за рамки летописной традиции. В XVII в. разнообразие форм историописания становится еще более значительном, а в первой половине XVIII в. уже создается «История Российская» Татищева, вбирающая в себя черты летописного свода и, наоброт, научного труда по истории.
91. С самого начала летописи не были единственной формой историописания на Руси: наряду составлялись хронографы (компиляции по всемирной истории) и различные «малые формы историописания». Однако обширный текст по отечественной истории, отличный от летописей, составлялся, по-видимому, лишь дважды: у самого истока русской летописной традиции (так называемое Древнейшее сказание, вероятно, не разбитое на годы) и на крайнем юго-западе Руси (Галицко-Волынская летопись XIII в.). Эти аномалии как бы оттеняют господство летописания как формы записи исторических событий до XV в. включительно (см. подробнее о разнообразии форм историописания в Древней Руси: Гимон Т.В. Историописание... С. 171–310).
68

В-третьих, это источники личного происхождения. Мемуары и личные дневники как виды текстов появляются в России в XVIII в. (некоторые зачатки – в предыдущем столетии). В XVIII в. некоторые мемуары и дневники имеют значительное сходство с летописями, хотя в них уже большую роль играет элемент опыты конкретной личности (или иногда семьи), что делает их именно дневниками и мемуарами92.

92. О мемуаристике и дневниках XVIII в. см.: Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика XVIII — первой половины XIX в.: От рукописи к книге. М., 1991. О некоторых дневниках XVIII–XIX вв., еще очень близких к летописи, см., например: Дубасов И.И. Деревенский летописец // Исторический вестник. 1881. № 11. С. 626–631; Середа Н.В. Пространство и время в дневнике купцов Блиновых // Проблемы источниковедения. М., 2006. Вып. 1 (12). С. 400–412.
69

Можно порассуждать и о родстве летописей с другими видами текстов, характерными для Нового времени – периодической печати (ведь в летописях тоже регистрируются важные текущие события), художественной литературы (ведь и в летописях видим немало сюжетных повествований) и т.д. Эти аналогии уже совсем спекулятивны. Как бы то ни было, всё это наводит на мысль о некоторой синкретичности летописного жанра. Летописи как будто объединяли в себе свойства, характерные для самых разных видов источников более позднего времени, но в летописях эти свойства присутствовали, так сказать, в зародышевом состоянии.

70

Означает ли сказанное, что летописи были полифункциональны, и единого ответа на вопрос «для чего писались русские летописи» не существует? Или все-таки на этот вопрос ответить можно, например, при помощи гипотезы об «общеобщественном протоколе»?

71

В каких случаях к летописям реально обращались? У нас нет, как уже говорилось, прямых свидетельств об этом старше, чем 1432 г. (да и в этом году такое обращение оказалось неудачным – см. примеч. 21). Однако, может быть, в будущем удастся наметить круг ситуаций (казусов), когда к летописям, вероятно, обращались? Или круг ситуаций, в которых летописи могли пригодиться? Ответ на вопрос о том, для для чего писались русские летописи, не может не быть гипотетичным, однако поиск его мне кажется делом важным – если учесть, что летописи по-прежнему остаются нашим главным источником по истории Древней Руси, который мы до сих пор понимаем недостаточно.