Napoleon's Russian Campaign of 1812 and the German States: Perception, Interpretation, Collective Memory
Table of contents
Share
Metrics
Napoleon's Russian Campaign of 1812 and the German States: Perception, Interpretation, Collective Memory
Annotation
PII
S207987840008874-0-1
DOI
10.18254/S207987840008874-0
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Dmitry Sterkhov 
Affiliation: Pirogov Russian National Research Medical University
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

The article touches upon the problem of the unity of the German national history in the early 19th century which is analyzed in the context of Napoleon's Russian Campaign in 1812. All German states were obliged to participate in the Campaign, but in the Northern Germany, specifically in Prussia, the War of 1812 was interpreted by the contemporaries as preparatory phase to the Liberation War of 1813. In Southern Germany (Bavaria, Baden, Württemberg) however the Russian Campaign was viewed as a military catastrophe, its impact on the mentality of Southern Germans turned out to be much more dramatic than that of the Liberation Wars against Napoleon. Only in 1840s the defeat in Russia was re-interpreted as victory. It is quite clear that regional differences conduce to reconsideration of conventional conceptions of German history in the 19th century.

Keywords
Wars of Liberation, Napoleonic Wars, French invasion of Russia, Prussia, Bavaria, Confederation of the Rhine, War of the Sixth Coalition
Received
20.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
25382
Number of purchasers
1
Views
37
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

В современной немецкоязычной и англо-американской историографии наметилась тенденция к пересмотру устоявшихся трактовок отдельных периодов немецкой истории. В особенности это касается истории Германии начала XIX в. Вплоть до начала 2000-х гг. наполеоновская эпоха традиционно рассматривалась как ключевой период немецкой национальной истории, когда зарождается немецкий национализм, когда национальная идея берет верх над земельным патриотизмом и партикуляристскими тенденциями. Однако уже начиная с конца 1990-х гг. это представление, сформированное под влиянием боруссианской историографии середины — второй половины XIX в., начинает подвергаться определенной корректировке. Так, в своей статье 1999 г., посвященной Освободительным войнам 1813—1815 гг., известный немецкий историк Петер Брандт выдвигал тезис о том, что для подавляющего большинства населения германских государств, в том числе для большей части образованного бюргерства, национальная идея не выступала в качестве доминирующей идеологии, на первом месте стоял локальный земельный патриотизм, принимавший разнообразные формы в различных частях Германии1. Сегодня немецкие историки все чаще задаются вопросом: можем ли мы вообще говорить о единой немецкой национальной истории периода Наполеоновских войн? Или она неизбежно распадается на большое количество локальных историй? Ответ все чаще дается утвердительный. Именно с этих позиций написана коллективная монография «“Битва народов” под Лейпцигом: процессы, последствия, значения. 1813—1913—2013», опубликованная в Берлине в начале 2017 г. Одна из авторов, Уте Планерт, категорично заявляет в своей статье «Вымысел и правда. Миф об Освободительной войне и опыт современников»: «Не может быть и речи о единой немецкой истории 1806—1815 гг. Мы неизбежно вынуждены учитывать региональные различия»2. Тем самым Уте Планерт выражает господствующую в современной немецкой историографии точку зрения.

1. Brandt P. Die Befreiungskriege von 1813 bis 1815 in der deutschen Geschichte // Geschichte und Emanzipation. Festschrift für Reinhard Rürup / hg. von M. Grüttner, R. Hachtmann, H.-G. Haupt. Frankfrurt-am-Main, 1999. S. 39.

2. Planert U. Dichtung und Wahrheit. Der Mythos vom Befreiungskrieg und die Erfahrungswelt der Zeitgenossen // M. Hofbauer, M. Rink (Hrsg.). Die Völkerschlacht bei Leipzig: Verläufe, Folgen, Bedeutungen. 1813—1913—2013. Berlin, 2017. S. 271.
2

Справедливость этого тезиса подтверждается на примере того, как в разных частях Германии было воспринято такое крупномасштабное событие, как поход Наполеона против России 1812 г., в котором участвовали практически все немецкие государства — как Севера (Пруссия) так и Юга и Юго-запада Германии (Бавария, Вюртемберг, Баден). В данном вопросе особенно отчетливо проявляется тот самый регионализм, о котором сегодня говорят немецкие исследователи, и который является неотъемлемым фактором немецкой истории начала XIX в. Как будет показано ниже, опыт Пруссии и государств Юга и Юго-запада Германии окажется диаметрально противоположным.

3

Несмотря на военно-политический кризис 1806—1807 гг. и тяжелые условия Тильзитского мира, прусское королевство формально оставалось независимым, но разоренным и расчлененным государством. В 1810—1811 гг. прусское политическое руководство стояло перед серьезной дилеммой: поддержать в предстоящем русско-французском конфликте Россию или Францию. Не желая повторно рисковать своим троном, король Фридрих Вильгельм III сделал выбор в пользу Франции: 24 февраля 1812 г. был подписан Парижский договор, согласно которому Пруссия не только предоставляла право прохода французской армии по своей территории, но также обязывалась выставить отдельный корпус в 20 000 человек. Прусским контингентом, включенным в состав 10-го корпуса генерала Макдональда, командовал генерал-фельдмаршал Людвиг Йорк. Кроме того, пруссаки должны были поставлять во французскую армию провиант, фураж, лошадей, амуницию, медикаменты и транспорт. Фактически Парижский договор стал актом капитуляции прусского правительства перед могуществом Наполеона3.

3. Büsch O. (hrsg.). Handbuch der preußischen Geschichte. Band II. Das 19. Jahrhundert und Große Themen der Geschichte Preußens. Berlin, 1992. S. 37.
4

Несмотря на столь активное участие в русской кампании, поход против России не запечатлелся в прусской исторической традиции как отдельное событие, но стал рассматриваться как подготовительный этап к Освободительной войне против наполеоновского господства 1813 — 1814 гг. После того, как Наполеон потерпел поражение в России, прусское правительство вновь оказалось в сложной ситуации. Разрыв с Францией оставался опасной альтернативой для Фридриха Вильгельма III, так как около 150 000 французских солдат все еще были расквартированы на территории Пруссии или у ее границ, собственно же прусские войска были разбросаны по разным провинциям и не достигали необходимой численности4. После долгих колебаний и сомнений прусский король решился на разрыв с Наполеоном: 28 февраля 1813 г. был подписан Калишский союзный договор между Пруссией и Россией, а 17 марта 1813 г. прусский король официально объявил войну Франции. Факт участия прусских войск в походе против России всячески умалчивался прусской официальной пропагандой, а командующий прусским корпусом генерал Йорк прославлялся как герой. События войны 1812 г. отошли далеко на задний план и стали рассматриваться в качестве прелюдии к Освободительной войне. Подобная трактовка была закреплена боруссианской историографией середины — второй половины XIX в. В своих «Лекциях об Освободительных войнах» историк Густав Дройзен уделил всего лишь несколько страниц описанию войны 1812 г., при этом не упомянув участие прусского корпуса в военных действиях. Дройзен оправдывал франко-прусский альянс желанием Фридриха Вильгельма III уберечь королевство от французской агрессии. По мнению историка, лишь участие Пруссии в русском походе спасло страну от полного уничтожения, а без сохранения Пруссии не была бы достигнута свобода Германии5. Сходные оценки франко-прусскому союзу давал и Генрих фон Трейчке, который в своем монументальном труде «Немецкая история в XIX в.» также рассматривал войну 1812 г. как первый шаг на пути Пруссии к восстанию против наполеоновской тирании, при этом непосредственное участие пруссаков в русской кампании практически не освящается6.

4. Leggiere M. V. Napoleon and Berlin. The Franco-Prussian War in North Germany, 1813. Norman, 2002. P. 34.

5. Droysen G. Vorlesungen über die Freiheitskriege. Zweiter Theil. Kiel, 1846. S. 562.

6. Treitschke H. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. Bd. I. Bis zum zweiten Pariser Frieden. Leipzig, 1879. S. 395—398.
5

Причины подобной трактовки лежали в следующем. Во-первых, прусскому контингенту повезло в том отношении, что он не принимал практически никакого участия в военных действиях против России, тем самым пруссакам удалось сохранить свои войска и не понести тяжелые потери. Для пруссаков русский поход не превратился в крупномасштабную катастрофу, как это было для солдат других стран. Главным событием антинаполеоновской борьбы для Пруссии стала Освободительная война 1813—1814 гг., для организации которой прусскому правительству пришлось мобилизовать значительные материальные и людские ресурсы, русская кампания 1812 г. на этом фоне отходила далеко на задний план.

6

Во-вторых, в отличие от других немецких государств, Пруссия во время перешла на «правильную» сторону, благодаря чему удалось достаточно быстро вытеснить из памяти тот факт, что в 1812 г. Пруссия воевала на «неправильной» стороне. Начало было положено самим главнокомандующим прусским военным контингентом в составе армии Наполеона генералом Людвигом Йорком, который на свой страх и риск заключил 30 декабря 1812 г. знаменитую Таурогеннскую конвенцию о взаимном нейтралитете с российским генералом Иваном Ивановичем Дибичем. Фридрих Вильгельм III формально не одобрил подписание конвенции, так как пока что продолжал оставаться союзником французского императора, однако первые шаги в сторону сближения с Россией вскоре были сделаны. В конце января 1813 г. Фридрих Вильгельм III покинул занятый французами Берлин и переехал в Бреслау (Силезия), откуда он начал переговоры о союзе с Александром I, завершившиеся подписанием Калишского договора, упомянутого выше. Таким образом, Пруссия стала первым немецким государством, выступившим против Наполеона, в связи с чем после победы над французским императором вспоминать о франко-прусском альянсе 1812 г. стало неудобно и неуместно. Не случайно историки XIX в. старались найти оправдания этому нелицеприятному факту, трактуя его как предпосылку к русско-прусскому союзу и к образованию Шестой антифранцузской коалиции.

7

В-третьих, прусской государственной пропаганде удалось создать вполне понятный и однозначный образ врага, коим выступали французы и в первую очередь сам Наполеон Бонапарт. Образ врага был ясным и понятным хотя бы потому, что, несмотря на все последующие альянсы и союзы, из памяти политической, военной и интеллектуальной элиты было трудно стереть сокрушительное поражение 1806—1807 гг., поставившее Пруссию на грань исчезновения. Показательным является тот факт, что многие наиболее видные деятели из окружения прусского короля (Бойен, Клаузевиц, Дона, Лютцов, Гнейзенау) покинули Пруссию сразу же после заключения франко-прусского альянса в феврале 1812 г. Патриотически настроенная часть элиты не желала сотрудничать с Наполеоном. Французы являлись однозначными врагами и для широких масс населения: оккупация, грабежи и разбои, реквизиции и контрибуции 1807—1812 гг. вызывали недовольство со стороны простых людей, которое, однако, так и не переросло в какие-либо широкомасштабные антифранцузские выступления. Однако в условиях экономической и политической зависимости от Франции прусской государственной пропаганде не приходилось прилагать особых усилий для того, чтобы создавать негативный образ француза как врага.

8

Точно таким же однозначным и понятным был образ союзников, коими являлись русские и их император Александр I. Народная война русских партизан против французских захватчиков находила самое широкое отражение в прусской патриотической пропаганде. Россия выступала для пруссаков в качестве «наглядного примера» того, как нация, объединенная вокруг своего монарха, должна воевать за свободу и независимость — именно эта мысль была заложена в королевском постановлении о формировании Ландвера (прусской национальной милиции), изданного в день объявления войны Франции 17 марта 1813 г.7 Фридрих Вильгельм III во многом ориентировался на те методы ведения войны, которые были приняты в русской армии. Сама идея религиозной войны «с Богом за короля и Отечество» (девиз Ландвера) была во многом заимствована у восточного соседа8. Наиболее выдающиеся публицисты и поэты эпохи, такие, как Эрнст Мориц Арндт9, Макс фон Шенкендорф10 и Август Коцебу11, создавали в своих прозаических и поэтических произведениях положительный образ России, русских и императора Александра I. Победа над Наполеоном еще больше укрепила русско-прусскую дружбу, которая нашла свое отражение в том числе и в династическом союзе: младший брат Александра I Николай женился в 1817 г. на дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III Шарлотте, принявшей имя Александры Фёдоровны. На Венском конгрессе 1814—1815 гг. Россия и Пруссия выступали как наиболее близкие партнеры.

7. Extrablatt der Berlinischen Nachrichten. Von Staats- und Gelehrtensachen. Ausgegeben mit Nr. 35 vom 23sten März 1813.

8. Graf G. Gottesbild und Politik. Eine Studie zur Frömmigkeit in Preußen während der Befreiungskriege 1813—1815. Göttingen, 1993. S. 25.

9. Arndt E. M. Die Glocke der Stunde. Ohne Ort, 1813. S. 3—6.

10. Schenkendorf M. Sämmtliche Gedichte. Erste vollständige Ausgabe. Berlin, 1837. S. 93—95.

11. Kotzebue A. Der Flußgott Niemen und noch Jemand. Ein Freudenspiel in Knittelversen, Gesang und Tanz aufgeführt auf dem Theater zu Reval zur Feyer des Freudenfestes als die letzten Ueberreste der Franzosen von den tapfern Russen wieder über den Niemen gejagt wurden. St. Petersburg, 1813.
9

Убедительная победа над Наполеоном в ходе Освободительных войн позволила Пруссии претендовать на лидирующие позиции в Европе, а также впоследствии ассоциировать себя с немецким национальным движением. Историки боруссианской школы в 1840 — 1850-е гг. выводили из этой победы идею о том, что именно Пруссия как единственное немецкое государство, которое последовательно и методично боролось с наполеоновской тиранией, имеет исключительное право на лидерство в германском мире, в то время как остальные немецкие государства обязаны именно Пруссии своей свободой и независимостью. Эта теория «немецкой миссии Пруссии» нашла свое подтверждение в 1871 г., когда в ходе очередной войны с Францией была образована Германская империя12. В рамках этой трактовки участие Пруссии в войне против России, в союзе с которой она впоследствии разгромила Наполеона, всячески оправдывалось или просто затушевывалось.

12. Akaltin F. Die Befreiungskriege im Geschichtsbild der Deutschen im 19. Jahrhundert. Frankfurt am Main, 1997. S. 126.
10

Совсем иная ситуация сложилась в государствах Юга и Юго-запада Германии (Бавария, Баден, Вюртемберг), для которых кампания 1812 г. оказалась гораздо более крупномасштабным событием, чем Освободительная война 1813—1814 гг. Во-первых, необходимо отметить тот факт, что эти государства с 1806 г. входили в созданный под эгидой Наполеона Рейнский союз, их правители являлись союзниками и вассалами Наполеона, соответственно, были обязаны предоставлять войска для военных походов французского императора. Не исключением стал и поход против России, для участия в котором Бавария предоставила Наполеону около 35 500 человек, Вюртемберг — 15 800 человек, Баден — 7 166 человек. Однако, в отличие от Пруссии, контингенты государств Юга и Юго-запада Германии ожидала самая настоящая катастрофа, так как они наиболее активно участвовали в военных действиях, в том числе в оккупации Москвы. Так, из похода против России вернулись 3 200 баварцев (9 %), 1 000 баденцев (14 %) и всего лишь 387 подданных вюртембергского короля (2,5 %)13. Из 190 000 человек, предоставленных всеми государствами Рейнского союза, в живых осталось лишь 19 000 человек, потери составили 90 %14.

13. Hewitson M. Absolute War. Violence and Mass Warfare in the German Lands, 1792—1820. Oxford, 2017. P. 153—155.

14. Planert U. Der Mythos vom Befreiungskrieg. Frankreichs Kriege und der deutsche Süden: Alltag— Wahrnehmung—Deutung. 1792—1841. Paderborn, 2007. S. 584.
11

Таким образом, государства Юга и Юго-запада Германии потеряли практически все свои армии. Подобные чудовищные потери не могли не остаться в памяти населения этих территорий, тем более что они не шли ни в какое сравнение с потерями этих же государств в Освободительных войнах. Сами участники событий однозначно воспринимали кампанию против России как поражение, что, к примеру, нашло отражение в письмах и воспоминаниях тех баварских солдат, которым посчастливилось выжить в этом походе15. Дабы скрыть от населения реальные масштабы военной катастрофы, власти Баварии, Бадена и Вюртемберга ввели жесткую цензуру. Распространение правдивой информации об итогах неудачной русской кампании было строжайше запрещено, газеты и другие официальные органы печати сообщали исключительно о победах Наполеона. Тем не менее, к концу декабря 1812 г. население Юга Германии стало получать сведения об истинном положении дел от возвращавшихся с востока солдат. Новости о сокрушительном поражении собственных войск в составе Великой армии вызывал потрясение и шок.

15. Murken J. Von “Thränen und Wehmut” zur Geburt des “deutschen Nationalbewusstseins”. Die Niederlage des Russlandfeldzuges von 1812 und ihre Umdeutung in einen nationalen Sieg // Kriegsniederlagen. Erfahrungen und Erinnerung / hrsg. von H. Carl, H.-H. Kortüm, D. Langewiesche, F. Lenger. Berlin, 2004. S. 107—108.
12

Второе важное отличие от Пруссии и севера Германии заключалось в том, что государства Юга и Юго-запада достаточно долго не желали отпадать от Наполеона и сравнительно поздно перешли на сторону Шестой коалиции. В течение всей Весенней кампании и даже большую часть Осенней кампании 1813 г. Бавария, Баден и Вюртемберг продолжали сражаться на стороне Наполеона. Национально-патриотическая пропаганда, исходившая от русско-прусского лагеря, не имела ровным счетом никакого воздействия на умы правящих элит государств Юга и Юго-запада Германии, которые продолжали верить в удачу и полководческий талант Наполеона и держались за него до последнего. Лишь когда осенью 1813 г. союзники гарантировали правителям Баварии, Бадена и Вюртемберга неприкосновенность и суверенитет их территориальных владений, только тогда постепенно наметился перелом в политике верных союзников Бонапарта. Первым на сторону Шестой коалиции еще в начале октября 1813 г. перешел баварский король Максимилиан I, заключивший так называемый Ридский договор с Австрией, по которому Бавария предоставляла антинаполеоновской коалиции контингент в 36 000 человек16. Баварии в этом отношении значительно повезло, так как она перешла на «правильную» сторону накануне крупнейшего поражения Наполеона — сражения под Лейпцигом. Правители Бадена и Вюртемберга сменили союзника либо в ходе Битвы народов, либо уже после разгрома французских войск. Таким образом, государства Юга и Юго-запада Германии практически не приняли никакого участия в решающих событиях Освободительной войны, их вклад в разгром Бонапарта ограничился лишь вторжением во Францию в начале 1814 г. Незначительные военные потери в ходе антинаполеоновских войн не шли ни в какое сравнение с русской катастрофой 1812 г. Сам факт слишком долгого пребывания в наполеоновском лагере, особенно весной и осенью 1813 г., когда решалась судьба Германии, не позволял государствам Юга и Юго-запада ассоциировать себя с немецким национально-освободительным движением, о чем не уставали напоминать северогерманские историки XIX в. Боруссианская историография всячески обличала правителей Рейнского союза за их «антинациональное» поведение и подчеркивала их долг перед Пруссией, которая внесла наибольший вклад в достижение Германией независимости и свободы17.

16. Schroeder P. W. The transformation of European politics. 1763—1848. Oxford, 1994. P. 480—481.

17. Akaltin F. Op. cit. S. 125—126.
13

Наконец, не все так очевидно было с врагами и союзниками, как для Пруссии. Для жителей Юга и Юго-запада Германии французы не выступали в качестве очевидного противника. Совсем наоборот, начиная с 1805 г. Бавария, Баден и Вюртемберг становятся союзниками Наполеона, по милости которого они расширяют свои территориальные владения, Максимилиан I Иосиф и Фридрих I даже принимают титулы короля Баварии и Вюртемберга соответственно, Карл Фридрих Баденский становится Великим герцогом. Именно в Наполеоне правители этих государств видели гаранта их внутреннего суверенитета, ради сохранения которого они даже готовы были стать вассалами французского императора и отказаться от независимой внешней политики. Также с домом Бонапартов их связывали династические браки: Максимилиан I был тестем пасынка Наполеона, вице-короля Италии Эжена Богарнэ, Фридрих I был тестем брата Наполеона, короля Вестфалии Жерома, внук великого герцога Баденского Карла Фридриха, великий герцог Карл Людвиг Фридрих (1811—1818) был женат на приемной дочери Наполеона Стефании де Богарнэ. Элита Баварии, Бадена и Вюртемберга была воспитана на французский манер и культурно была ближе к Франции, чем к остальной Германии. Население этих территорий также испытывало симпатии к французам и их императору. Участие практически во всех конфликтах начала XIX в. на стороне Франции (от войны Третьей коалиции 1805 г. вплоть до битвы под Лейпцигом в 1813 г.) способствовало тому, что французы воспринимались не как враги, а как друзья и союзники.

14

Таким же неопределенным был и образ врага, в качестве которого в первую очередь выступали русские, пришедшие освобождать немцев от тирании французов. Исследователи отмечают, что, в отличие от Пруссии, образ русских и России в Баварии, Бадене и Вюртемберге был негативным. Воспоминания, письма, официальные документы подчеркивают «варварство» русских солдат, их жестокий нрав и склонность к насилию, пьянству и разврату. Уте Планерт отмечает, что, вопреки традиционному мнению, образ врага определялся в наполеоновскую эпоху не национальными мотивами, а, скорее, способностью к коммуникации с противником и возможностью найти с ним общий язык. В этом отношении предполагаемые враги-французы культурно были ближе к населению Юга и Юго-запада Германии, чем русские18. Населению Баварии, Бадена и Вюртемберга было сложно полностью идентифицировать себя с национально-патриотическим дискурсом эпохе, идущем из Северной Германии и Пруссии.

18. Planert U. Staat und Krieg an der Wende zur Moderne. Der deutsche Südwesten um 1800 // Staat und Krieg. vom Mittelalter bis zur Moderne / hrsg. von W. Rösener. Göttingen, 2000. S. 164.
15

В исторической памяти государств Юга и Юго-запада Германии поход против России 1812 г. и последующая Освободительная война слились воедино. В 1830-е гг. в Баварии стали возводиться памятники в честь бурных событий наполеоновских войн, при этом на первый план выходила не Освободительная война, а именно русская кампания 1812 г. Бывшие участники русского похода стали создавать ветеранские организации, вновь расцвел культ Наполеона Бонапарта19. Схожие процессы происходили и в Вюртемберге, где в 1840 г. с большой помпой была отпразднована годовщина битвы под Лейпцигом и учреждена медаль для ветеранов наполеоновских войн, при вручении которой не делалось никакого различия между теми, кто воевал на стороне Наполеона в русской кампании 1812 г. и против него осенью 1813 г. Дабы уйти от неудобной национальной интерпретации событий 1812—1813 гг., сам праздник был приурочен не к точным датам Битвы народов, а к дню рождения вюртембергского короля Вильгельма I20. Воспоминания о русском походе и Освободительной войне в Баварии, Бадене и Вюртемберге служили не распространению немецкой национальной идеи, а укреплению местного государственного патриотизма.

19. Planert U. Der Mythos vom Befreiungskrieg... S. 628.

20. Paul I. U. Die Völkerschlacht bei Leipzig in der Erinnergunskultur Südwestdeutschlands 1813—1913 // M. Hofbauer, M. Rink (hrsg.). Die Völkerschlacht bei Leipzig... S. 261—262.
16

Поход Наполеона против России в 1812 г. по-разному запечатлелся в политической культуре и исторической памяти Пруссии и государств Юга и Юго-запада Германии. Для пруссаков он стал прелюдией к началу национальной борьбы против наполеоновской тирании, при этом историки боруссианской школы XIX в. прилагали все усилия к тому, чтобы оправдать факт участия Пруссии во враждебной акции против своего будущего союзника — России. Для жителей Баварии, Бадена и Вюртемберга русская кампания стала настоящей катастрофой, практически полностью уничтожившей армии этих государств. Участие в Освободительных войнах против Наполеона уходило далеко на задний план по сравнению с теми военными кампаниями, в которых баварская, баденская и вюртембергская армии воевали на стороне французского императора. Национально-патриотические образы, в том числе образ национального врага или союзника, не всегда работали на Юге Германии. По этой причине вслед за немецкими историками мы можем поставить вопрос о том, оправданно ли говорить о единой немецкой национальной истории начала XIX в., или, скорее, речь идет о разных локальных историях. Дальнейшие исследования в этом направлении помогут скорректировать или даже пересмотреть устоявшиеся трактовки, и, вероятно, будет создана новая концепция немецкой истории Нового времени.

References

1. Akaltin F. Die Befreiungskriege im Geschichtsbild der Deutschen im 19. Jahrhundert. Frankfurt am Main, 1997.

2. Arndt E. M. Die Glocke der Stunde. Ohne Ort, 1813.

3. Brandt P. Die Befreiungskriege von 1813 bis 1815 in der deutschen Geschichte // Geschichte und Emanzipation. Festschrift für Reinhard Rürup / hg. von M. Grüttner, R. Hachtmann, H.-G. Haupt. Frankfrurt-am-Main, 1999. S. 17—57.

4. Büsch O. (Hrsg.). Handbuch der preußischen Geschichte. Band II. Das 19. Jahrhundert und Große Themen der Geschichte Preußens. Berlin, 1992.

5. Droysen G. Vorlesungen über die Freiheitskriege. Zweiter Theil. Kiel, 1846.

6. Extrablatt der Berlinischen Nachrichten. Von Staats- und Gelehrtensachen. Ausgegeben mit Nr. 35 vom 23sten März 1813.

7. Graf G. Gottesbild und Politik. Eine Studie zur Frömmigkeit in Preußen während der Befreiungskriege 1813—1815. Göttingen, 1993.

8. Hewitson M. Absolute War. Violence and Mass Warfare in the German Lands, 1792—1820. Oxford, 2017.

9. Kotzebue A. Der Flußgott Niemen und noch Jemand. Ein Freudenspiel in Knittelversen, Gesang und Tanz aufgeführt auf dem Theater zu Reval zur Feyer des Freudenfestes als die letzten Ueberreste der Franzosen von den tapfern Russen wieder über den Niemen gejagt wurden. St. Petersburg, 1813.

10. Leggiere M. V. Napoleon and Berlin. The Franco-Prussian War in North Germany, 1813. Norman, 2002.

11. Murken J. Von “Thränen und Wehmut” zur Geburt des “deutschen Nationalbewusstseins”. Die Niederlage des Russlandfeldzuges von 1812 und ihre Umdeutung in einen nationalen Sieg // Kriegsniederlagen. Erfahrungen und Erinnerung / hrsg. von H. Carl, H.-H. Kortüm, D. Langewiesche, F. Lenger. Berlin, 2004. S. 107—122.

12. Paul I. U. Die Völkerschlacht bei Leipzig in der Erinnergunskultur Südwestdeutschlands 1813—1913 // M. Hofbauer, M. Rink (hrsg.). Die Völkerschlacht bei Leipzig: Verläufe, Folgen, Bedeutungen. 1813—1913—2013. Berlin, 2017. S. 247—268.

13. Planert U. Der Mythos vom Befreiungskrieg. Frankreichs Kriege und der deutsche Süden: Alltag—Wahrnehmung—Deutung. 1792—1841. Paderborn, 2007.

14. Planert U. Dichtung und Wahrheit. Der Mythos vom Befreiungskrieg und die Erfahrungswelt der Zeitgenossen // M. Hofbauer, M. Rink (hrsg.). Die Völkerschlacht bei Leipzig: Verläufe, Folgen, Bedeutungen. 1813—1913—2013. Berlin, 2017. S. 269—284.

15. Planert U. Staat und Krieg an der Wende zur Moderne. Der deutsche Südwesten um 1800 // Staat und Krieg. vom Mittelalter bis zur Moderne / hrsg. von W. Rösener. Göttingen, 2000.

16. Schenkendorf M. Sämmtliche Gedichte. Erste vollständige Ausgabe. Berlin, 1837.

17. Schroeder P. W. The transformation of European politics. 1763—1848. Oxford, 1994.

18. Treitschke H. Deutsche Geschichte im neunzehnten Jahrhundert. Bd. I. Bis zum zweiten Pariser Frieden. Leipzig, 1879.