How to Study the Ancient History in the Partisan Detachment? N. M. Nikolsky and His Phoenician Studies
Table of contents
Share
Metrics
How to Study the Ancient History in the Partisan Detachment? N. M. Nikolsky and His Phoenician Studies
Annotation
PII
S207987840008773-9-1
DOI
10.18254/S207987840008773-9
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Oleg Maliugin 
Affiliation: Belarusian State University
Address: Belarus, Minsk
Abstract

Nikolay M. Nikolsky began to study ancient Phoenician history after the discoveries in Ras-Shamra (Ugarit) in the late 1930s. However, the preparation of a monograph on Phoenician mythology was interrupted by the outbreak of war. N. Nikolsky did not have time to evacuate from Minsk and continued to work on the text in the occupation. The final version of the monograph was completed during his stay in the partisan detachment. Shortly after the war, this “partisan” monograph was published. However, the author’s lack of access to the new literature in the war years turned into criticism of many provisions of the monograph in Soviet historical science, although all reviewers emphasized the courage of N. Nikolsky needed in order to preserve and prepare the text for the publishing in military circumstances.

Keywords
Phoenicia, Ras Shamra, Ugarit, Nikolsky, occupation, partisan group
Received
25.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
34358
Number of purchasers
1
Views
27
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Во второй половине 1930-х гг. внимание Н. М. Никольского обращается к недавно открытым документам из раскопок древнего Угарита. Сам Николай Михайлович писал, что интерес к финикийским штудиям возник у него после тот, как в 1939 г. ему сделали предложение «дать для журнала «Вестник древней истории» статью на какую-либо тему о текстах Рас-Шамра»1.

1. Никольский, 1947. С. 3. В сохранившейся переписке Н. М.Никольского с А. Б. Рановичем нет информации о таком заказе со стороны редакции ВДИ (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 75—144).
2

Впрочем, в документах БГУ первое свидетельство интереса Н. М. Никольского к финикийским текстам датируется 1938 г., когда по кафедре истории древнего мира и средних веков указана его тема научно-исследовательской работы на этот год: «К вопросу о рабстве в Финикии по новым документам из Рас-Шамры»2.

2. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 709. Л. 2.
3

Интерес Н. М. Никольского к открытиям в Сирии неудивителен. По своему значению, особенно для Восточного Средиземноморья и библейских исследований, они не имели равных в первой половине ХХ в.

4

Сам город Угарит был открыт случайно одним сирийским крестьянином в 1928 г., а в 1929 г. начались систематические раскопки под руководством французского археолога Клода Шеффера, длившиеся до самого начала Второй мировой войны, и возобновленные в 1948 г.3 Одна из главных сенсаций раскопок — обнаружение большого архива клинописных текстов на нескольких языках, очень разнообразных по характеру и включавших в себя как хозяйственные документы, так и религиозные сочинения.

3. Подр. о раскопках Угарита и обнаруженных находках см.: Ras Shamra, 1929—1979; Yon, 2006.
5

Первые результаты исследований были опубликованы в 1929 г. в журнале “Syria”4, после чего регулярно ход раскопок освещался в специализированных изданиях и ряде отдельных публикаций. Судя по анализу публикаций Н. М. Никольского, ему было доступно большинство материалов по Угариту вплоть до 1937/1938 гг., после чего он мог знакомиться с ними лишь по заголовкам и упоминаниям других исследователей5. Впрочем, и некоторые работы более раннего времени также оказались недоступны для изучения в условиях предвоенного Минска.

4. Albanese, 1929; Virolleaud, 1929.

5. В своей монографии Н. М. Никольский в одном из примечаний говорит: «Другая статья Гастера, в Antiquity vol. XIII 1939, и статья Williams The Ras Shamra inscriptions and their Significance for the History of the hebraic Religion, nоявившаяся в University Chicago Press 1935, известны мне лишь по сообщениям nроф. А. Б. Рановича, которому я за это чрезвычайно признателен» (Никольский, 1947. С. 328).
6

Возможно, интерес Н. М. Никольского к открытиям в Рас Шамре определялся несколькими факторами. Во-первых, очень быстро стало понятно, что найденные при раскопках тексты чрезвычайно близки к памятникам иудейской литературы, а часть из них была написана на угаритском языке, близком к архаичной форме иврита. Это давало возможность проводить сравнительные исследования в области библеистики, чем Николай Михайлович и не преминул воспользоваться. Во-вторых, открытия из Рас Шамры давали академику новый материал для характеристики древневосточных обществ в его долгой и горячей полемике с В. В. Струве6. Нет сомнений, что в табличках из Угарита Никольский надеялся найти новые подтверждения своей концепции древневосточной истории, которая к концу 30-х гг. отступала под напором «рабовладельческой теории» Струве7.

6. Подр. об этой полемике см.: Крих, 2017; Крих, 2018.

7. Об этом ярко свидетельствуют его слова из опубликованной в 1944 г., сразу после возвращения из партизанского отряда на Большую землю, статьи: «Если в вопросе о древности и характере финикийской культуры тексты Рас-Шамра во многом дополняют и исправляют наши познания в этой области, то в вопросе о финикийском общественном строе открытия в Рас-Шамра впервые дают в распоряжение историка документальный и археологический материал для постановки и разрешения этого вопроса» (Никольский, 1944. С. 66)
7

Как уже было сказано, изучать документы из Угарита Н. М. Никольский начинает во второй половине 1930-х гг8.Тем не менее, несмотря на пристальный интерес к финикийским документам, до войны Н. М. Никольский не опубликовал ни одной статьи, связанной с историей Угарита9. Видимо, этим и объясняется тот факт, что в обзорной статье Е. М. Штаерман, напечатанной в апрельском номере «Исторического журнала» за 1941 г., его фамилия не упоминается среди исследователей угаритских древностей10.

8. В 1936/1937 учебном году тема Н. М. Никольского по БГУ была сформулирована как «Кризис “критической” библеистики и задачи марксистской исторической науки (НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 670. Л. 31.). Несомненно, что это связано с его редактированием книги А. Б. Рановича (Ранович, 1937), а результаты исследований нашли свое выражение в публикации статьей в «Вестнике древней истории» (Никольский, 1938) и «Ученых записках БГУ» (Никольский, 1939а). Следовательно, вопросами истории Угарита он начал заниматься не ранее 1937/1938 учебного года.

9. В фонде Н. М. Никольского в АРАН хранится черновик доклада «Общественно-земледельческая финикийская религия» (АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 3). Текст точно не датирован, но черновик создан не ранее 1938 г.

10. Штаерман, 1941.
8

Сам историк указывал, что до 1941 г. он не имел возможности заняться вплотную изучением угаритских текстов, а тема по сравнительной истории ближневосточных земледельческих культов была включена в план работ АН БССР лишь на 1942—1947 гг.11 Опять-таки, архивные документы противоречат утверждениям Н. М. Никольского. Кроме темы на 1938 г., посвященной изучению рабства в Финикии, можно указать и на включение в издательский план БГУ на этот же год брошюры под таким же названием объемом в 1 п. л.12 В отчете декана исторического факультета БГУ А. П. Пьянкова о научно-исследовательской работе отмечается: «Руководитель кафедры13 академик Н. М. Никольский работает над темой «К вопросу о рабстве в Финикии по новым документам из Рас-Шамры». В качестве материала привлечены три договора XIV—XIII вв. до н. э., недавно открытые в Рас-Шамра. По мнению академика Никольского, они дают “твердую точку опоры для разрешения спорного вопроса о характере финикийского рабства, целиком подтверждая установку Энгельса о домашнем характере рабства на Востоке”. В работе дается анализ указанных документов и сопоставление выявляемых в них юридических норм и бытовых условий соответствующим материалам из вавилонского права»14.

11. Никольский 1947. С. 3.

12. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 709. Л. 32.

13. Имеется в виду кафедра истории древнего мира и средних веков.

14. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 709. Л. 35. Статья под таким названием опубликована не была. Однако финикийский материал был им привлечен при работе над статьей «Рабство на древнем Востоке», опубликованной в «Ученых записках БГУ». В ней Н. М. Никольский в качестве документального материала использовал юридические документы XIV—XIII вв. до н. э. из Рас-Шамры (Никольский Н. М. 1939b).
9

Однако архивные материалы в целом подтверждают слова Н. М. Никольского, что в последующие годы он больше внимания уделял истории Месопотамии. В отчете университета за 1939/1940 учебный год говорится, что кафедра истории древнего мира «работала /акад. Никольский Н. М./ над статьями “Вавилонская культура” и “Классическая эпоха” для “Всемирной истории”»15. В отчете за 1940/1941 учебный год указывалось, что Н. М. Никольский закончил работу над двумя темами: плановой «Община на древнем Востоке» и внеплановой «Рабство в древнем Двуречье»16. И, наконец, на 1941 г. за Н. М. Никольским была закреплена тема «Сельская община в древнем Израиле» с краткой характеристикой «Пережитки первобытной общины, сельская община в царскую эпоху, попытки ее разложения и борьба общинников»17. И чтобы завершить этот экскурс, нужно отметить и тему доклада Н. М. Никольского на юбилейной сессии, посвященной 20-летнему юбилею БГУ и запланированной на 23 июня 1941 г. — «Частное землевладение в древнем Двуречье»18.

15. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 732. Л. 15—16.

16. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 737. Л. 10, 15. А в отчете о работе кафедры за этот же год говорится, что «одновременно собирались дополнительные материалы по рабовладению в ассирийском обществе» (НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 737. Л. 91.).

17. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 750. Л. 6., планировалось и опубликовать ее отдельным изданием (НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 750. Л. 14).

18. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 751. Л. 54. В связи с началом войны, заседания юбилейной сессии не состоялись.
10

Оккупация

 

22 июня 1941 г. Минск готовился отмечать ряд торжественных событий. На этот воскресный день было запланировано открытие водохранилища в черте города, которое должно было избавить Минск от угрозы весенних паводков. Студенты и сотрудники БГУ готовились к юбилейным мероприятиям, старт которым должен был быть дан в понедельник, 23 июня. Сам Н. М. Никольский утро 22 июня провел дома, занятый подготовкой статьи для «Правды» к юбилею университета19. Как и большинство жителей СССР, о начале войны он узнал в полдень из сообщений по радио.

19. Гуленко, Шумейко, 1982. С. 270.
11

Большинство сотрудников БГУ, как и других минчан, не знало, что предпринимать в такой ситуации. Организовать централизованную эвакуацию университета не удалось — ректор П. Савицкий нашел лишь одну грузовую машину, на которой смогло выехать из Минска лишь незначительное число людей. Остальные должны были рассчитывать только на свои силы.

12

25 июня Н. М. Никольский с супругой покинули Минск и отправились на восток в надежде опередить немецкие войска20. Однако через два дня передовые части вермахта обогнали колонну беженцев, и вскоре академику пришлось вернуться в Минск. По счастью, дом, в котором до войны он жил, уцелел после бомбардировок (и даже не был разграблен мародерами), и на первое время относительное спокойствие было гарантировано.

20. «С болью в сердце уходил я из своего кабинета, прощаясь со своими дорогими книгами, накопленными за 40 лет упорной и кропотливой работы, прощаясь и с работой, а может быть и с жизнью» (Гуленко, Шумейко 1982. С. 270). Документы не дают ответа, пытался ли Н. М. Никольский забрать с собой и материалы своих исследований, черновики монографий и статей. Если судить по вышеприведенной фразе — то он уходил налегке, оставив в Минске все материалы (судьба очень многих представителей белорусской интеллигенции, которые во время эвакуации потеряли результаты всех своих исследований).
13

В силу преклонного возраста Н. М. Никольскому не было необходимости регистрироваться на бирже труда, однако и средств к существованию в условиях немецкой оккупации у него не было. Как писал он сам, «у нас были кое-какие ресурсы для обмена и продажи, накопившиеся за время нашей жизни в советских условиях, и это спасло нас от медленного умирания…»21.

21. Гуленко, Шумейко, 1982. С. 271.
14

Уже с первых дней жизни в оккупации Николай Михайлович вернулся к своей научной работе. К сожалению, в своих военных воспоминаниях он практически ничего не пишет об этом, ограничившись одной фразой: «Я решил продолжать свою советскую научную работу в полной уверенности, что “наше дело правое, победа будет за нами!” И за два года, прожитые мною в Минске при немецкой оккупации, я написал свою плановую работу 1941 г., а затем написал большую монографию, тема которой была намечена по плану четвертой пятилетки… Эта работа дала мне силы для того, чтобы перенести первые, самые тягостные, самые убийственные в моральном отношении месяцы войны»22.

22. Гуленко, Шумейко, 1982. С. 271.
15

И в целом восстановить ход его научных изысканий крайне тяжело. Кое-что он рассказывал позднее родным и друзьям, некоторые моменты можно узнать по косвенным свидетельствам. Не приходится сомневаться, что работать ему приходилось в чрезвычайно тяжелых условиях, особенно учитывая суровую зиму 1941/1942 г. Р. А. Никольская вспоминала позднее (явно со слов самого Николая Михайловича), что он «не прекращал работать ни на один день в течение двух лет пребывания в оккупированном немцами Минске, несмотря на голод и, особенно, холод. Зимой Николай Михайлович работал за столом, укутанный пледами, с теплыми перчатками на руках, только вырезанным для рабочих пальцев пространством»23.

23. Никольская. С. 268.
16

В гораздо более патетическом тоне об этом пишет ученик и сотрудник Н. М. Никольского — В. Шевченко в своей научно-популярной книге «Сокровища исчезнувших городов»: «Николай Михайлович продолжал научную работу. Он перебирал листы изданий древнефиникийских текстов из раскопок в Рас-Шамра — текстов, работу над которыми считал задачей остатка своих дней. Эта работа стояла в пятилетнем плане изданий Белорусской Академии наук. Он читал диссертацию своего ученика о древнегреческой комедии эпохи Аристофана, раскладывал по папкам уцелевшие фото своего музея… Работал с увлечением, запоем. Росли стопки исписанной бумаги. Он писал монографию о древнефиникийских земледельческих культах и мифах, статью об экономике древней Месопотамии, брошюру о свадебных народных обычаях Белоруссии, восстанавливал план погибшего музея, проектировал новые экспедиции студентов Минского университета на раскопки Херсонеса, Ольвии, городов Боспора. Он знал: наши придут, вновь раздадутся родные молодые голоса в коридорах университета»24.

24. Шевченко, 1948. С. 76—77.
17

Если судить по пометкам и датам на рукописях военных монографий Н. М. Никольского, работа над текстом книги по частному землевладению в древнем Двуречье распадается на два этапа. Первый вариант рукописи был написан им в Минске в период июля-августа 1941 г., и закончен 6 сентября25. Судя по быстроте работы над текстом, речь идет об оформлении текста, основная работа над которым была закончена еще до войны.

25. АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 7. Л. 97.
18

Вслед за этим Н. М. Никольский приступил к работе над финикийской монографией. Это заняло у него гораздо больше времени. Используя имеющийся в его распоряжении материал, Н. М. Никольский подготовил первый вариант рукописи к марту 1943 г. Таким образом, к лету 1943 г. обе монографии вчерне были закончены — встал вопрос, какова будет дальнейшая судьба текстов.

19

Партизанский отряд

 

Ситуация в Минске к лету 1943 г. становилась все более напряженной. Через партизанских связных шли переговоры об эвакуации Н. М. Никольского с супругой и родными в один из отрядов Минской области, а оттуда — в Москву. Первоначально намеченный на 16 июля, выезд пришлось отложить до 1 августа 1943 г. Н. М. Никольский вспоминал об этой поездке так: «Я взял с собой только свои работы, свои заметки и выписки, около двадцати таких книг, которые всегда должны быть у меня под рукой, конспекты своих лекций»26.

26. Гуленко, Шумейко, 1982. С. 273.
20

К вечеру этого же дня подвода с академиком и его близкими добралась до партизанской зоны. Переправить Н. М. Никольского с семьей на Большую землю сразу не удалось — дорога к аэродрому оказалась блокирована, и началась жизнь среди партизан. Этот период его жизни растянулся на долгие 8 месяцев, во время которых были и переходы из отряда в отряд, и ночевки в болотах во время нацистских рейдов, и встреча Нового года в партизанской землянке. Во время осад партизанской зоны немцами мирное население укрывалось в безопасных местах. «В помощь семье Никольских были назначены два бойца, которые в случае необходимости помогали добраться до безопасного места. Особая забота при этом проявлялась к портфелю академика, где хранились рукописи двух монографий, о событиях, происходивших примерно 6—7 тысяч лет тому назад»27.

27. Никольская. С. 271.
21

В партизанском отряде Н. М. Никольский продолжил работу над своими рукописями. Партизаны постарались создать для этого все возможные условия: «Узнав, что академик будет продолжать писать свои научные труды, соорудили ему удобный для такой работы стол, изготовили ему чернила из сажи, а чернильницу — из картофелин огромных размеров»28. В. Шевченко со слов академика так описывает его творчество среди партизан: «Партизаны окружили ученых самой трогательной заботливостью, охраняли их день и ночь, снабжали всем необходимым. То в крестьянской избе, то в палатке из ветвей, то в землянке, при свете фонарика или керосиновой коптилки, Николай Михайлович все время продолжал работать. Снова росли стопки бумаги, исписанные бисерным четким почерком»29. Ценно и воспоминание о творческом методе академика очевидца — А. Ф. Клишина, который после гибели его матери, М. Малакович остался на попечении Н. М. Никольского и его близких в партизанском отряде: «Н. М. Никольский и в отряде продолжал систематически трудиться над новой книгой, проявляя большую увлеченность и самодисциплину. Казалось, что ему нисколько не мешают неблагоприятная окружающая обстановка, неустроенность быта, отсутствие нормальных условий для работы (не было необходимого пространства, нормального освещения, тепла и так далее): в землянке были — небольшой стол около окна, топчаны вдоль стен, да металлическая печь-буржуйка, не сохранявшая долго тепла. Николай Михайлович умел абстрагироваться от помех и легко погружался в творческий процесс — поиск и сопоставление новых фактов, формулирование характерных признаков и положений. Он рационально использовал накопленный опыт по исследуемой теме, прежние рукописи и необходимые книги, которые составляли основную ценность среди взятых из города предметов. Он писал много и ежедневно, строго по времени, не забывая регулярно прогуливаться по территории лагеря в вечерние часы»30.

28. Никольская. С. 269.

29. Шевченко, 1948. С. 77—78.

30. Клишин. С. 446—447.
22

Из этих отрывочных упоминаний о творческом процессе в военные годы можно сделать вывод, подкрепленный и надписью на титульном листе рукописи монографии академика о финикийских культах31, что в партизанских отрядах Н. М. Никольский занимался преимущественно переписыванием уже подготовленного варианта книги, используя доступную ему литературу, захваченную с собой из Минска. На протяжении осени 1943 г. он оформил второй вариант рукописи «Этюдов», вслед за чем, после небольшого перерыва, вновь возвратился к монографии по частному землевладению в Месопотамии», переписав и этот труд на протяжении января-февраля 1944 г.

31. «Начато собирание материалов 12.IX.1941 г., начато писание текста 16.II.1942 г.; закончена 18.III.1943 г. в оккупированном Минске, в честь Советской Родины. Окончательно отредактирована и переписана к 14.XII.1943 г. в партизанских отрядах Белоруссии. В случае, если я не доживу до радостной встречи с Большой землей, прошу моих товарищей по партизанской зоне принять все меры по доставке этой рукописи в Москву, в Академию наук».
23

Послевоенный период

 

В марте 1944 г. эвакуация академика на Большую землю все-таки состоялась — 9 марта самолетом он был доставлен на аэропорт в Новобелице Гомельской области, а уже 1 апреля приехал в Москву.

24

Наработанный за годы оккупации и пребывания в партизанском отряде материал Н. М. Никольский смог опубликовать на протяжении ряда послевоенных лет — с 1944 по 1949 гг. свет увидели 4 статьи и одна монография.

25

Интересное резюме своих взглядов Н. М. Никольский дал в обзорной статье «Изучение проблем всеобщей истории» в сборнике «Наука в БССР за 30 лет», изданном в 1949 г., где он пишет о своих исследованиях в третьем лице: «По истории Финикии впервые использован для исторического исследования новейший материал аутентичных финикийских документальных и религиозных текстов, открытых в 1929—1940 гг. в Рас-Шамра. Эти тексты положены в основу последней обширной монографии Н. М. Никольского “Этюды по истории финикийских земледельческих культов” (Минск, 1948. Резюмирующая статья была напечатана в ВДИ. 1946. № 1). В монографии документально доказывается существование в Финикии такого же общинного быта, как и в других странах древнего Востока, показывается неправильность трактовки финикийских городов-государств, как государственных образований, аналогичных греческим полисам, пересматриваются основные проблемы истории финикийской религии, причем впервые реконструируется финикийская общинно-земледельческая религия, и в заключение ставится несколько новых общих проблем истории древневосточных народов и их культуры в аспекте некоторых руководящих высказываний Маркса и Энгельса, которые теперь получают документальное обоснование в материалах Рас-Шамра (заключительная глава была опубликована еще до издания монографии полностью, в виде статьи под заглавием “Значение открытий в Рас-Шамра для истории древнего Востока”) (Исторический журнал. № 7-8. 1944)»32.

32. Никольский, 1949. С. 476.
26

Параллельно Н. М. Никольский начинал разрабатывать и другие темы по истории Финикии. Так, на заседании кафедры истории древнего мира от 22 марта 1946 г. было решено, что на одном из следующих заседаний им будет сделан доклад на тему: «Финикийский эпос о борьбе Алейона с Мотом»33. Однако проблемы финикийской истории постепенно отходят на второй план. На 1946/1947 учебный год плановой по БГУ была заявлена тема: «Семейная община в древнем Двуречье», и 30 июня 1947 г. в протоколе кафедры отмечено, что тема разработана в объеме 1 печатного листа34. На следующий учебный год в плане работы деканата исторического факультета указана для Н. М. Никольского тема «Законы Хаммурапи»35. По документам видно, как интересы академика все более и более смещаются в сторону проблематики, которой ранее занимался его отец, и к которой он сам периодически обращался на протяжении всей своей научной деятельности — истории Месопотамии.

33. НАРБ. Ф. 205. Оп. 5. Д. 69. Л. 13. Статья была опубликована в «Ученых записках БГУ» в 1948 г. (Нікольскі, 1948).

34. НАРБ. Ф. 205. Оп. 5. Д. 69. Л. 24.

35. НАРБ. Ф. 205. Оп. 5. Д. 69. Л. 57.
27

Основным местом работы Н. М. Никольского после войны был Институт истории АН БССР, где он являлся директором и вел научно-исследовательскую работу. В плане работы сектора всеобщей истории АН БССР за 1947 г. числилась тема «Сирийско-палестинская религия исторической эпохи», но в отчете отмечалось, что вследствие болезненного состояния академика Н. М. Никольского работа над темой не велась36. Более того, в 1950 г. был ликвидирован и сам сектор всеобщей истории, а в плане работы Института истории остались лишь индивидуальная тема Н. М. Никольского и внеплановая тема академика В. Н. Перцева37. По сути, эта реорганизация означала, что проблемы всеобщей истории после отхода Н. М. Никольского от активной научной деятельности в начале 1950-х гг. в стенах Института истории более не изучались.

36. ЦНА НАН. Ф. 3. Оп. 1. Д. 64. Л. 66.

37. Острога, 2016. С. 164.
28

Но и после этого материалы Угарита продолжали притягивать к себе внимание Н. М. Никольского. Так, в его личном фонде в АРАН сохранились черновые варианты статьи «К характеристике общественного строя в финикийском царстве Угарита», датируемые декабрем 1954 — апрелем 1955 г.38

38. АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 37. Также в личном фонде Н. М. Никольского сохранились машинописные замечания к этой статье неизвестного авторства (АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 104).
29

Очень интересный момент в истории своего изучения финикийских древностей упоминает Н. М. Никольский в письме А. Б. Рановичу от 28 февраля 1946 г.: «По поводу “заграницы” могу сообщить Вам совершенно неожиданное для меня событие: в ноябре я получил через ВОКС письмо от Клода Шеффера и его книгу на английском языке — три лекции об открытиях в Рас-Шамре, прочитанных им в 1937 г. в Лондоне, в British Academy; книга вышла в 1939 г. Шеффер случайно прочитал в журнале International Literature, изданном в Москве по-английски и по-французски, небольшую статейку обо мне, — пребывание в оккупации, у партизан, работа над текстами Р.-Ш. с ее заглавием, это его очень заинтересовалои отсюда — письмо и книга»39.

39. Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 120—121. Эта книга, несомненно, была крайне ценна для Н. М. Никольского — и как факт признания его работы (пусть и заочного) со стороны крупнейшего специалиста по Угариту, и как средство пополнения практически полностью утерянной в годы оккупации библиотеки — в том же письме Николай Михайлович пишет, что из всей его библиотеки (более 2 000 томов) вернулось всего 24 книги (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 122). Впрочем, в апреле 1947 г. он пишет А.Б.Рановичу, что «с книгами у меня значительно лучше» (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 131), а в сентябре того же года констатирует, что “по части книг положение у меня значительно улучшилось — нашлись весьма нужные мне книги, мои собственные и в трофейных здешних фондах, есть понемногу литература из-за границы” (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 134). Любопытно, что на протяжении всего этого времени одна книга, которую безуспешно разыскивал Н. М. Никольский, занимала его мысли — «еврейская грамматика Гезениуса», достать которую он просил и А. Б. Рановича, и И. М. Лурье. Более того, он жалуется в письме Рановичу, что «ни один из наших офицеров в Германии, к которым я имел возможность обратиться, не смог мне ее достать» (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 134). Интерес к грамматике древнееврейского языка он объяснял тем, что словарей у него достаточно, а вот «никаких грамматик нет», приступать к переводам текстов «без грамматического и словарного аппарата я не могу» (Абрам Борисович Ранович, 2018. С. 125).
30

Монография Н. М. Никольского привлекла к себе внимание советских специалистов по древней истории, и не только. Однако заметно, как сказываются на тоне и характере замечаний околонаучные обстоятельства. В качестве примера можно привести отзывы на монографию, хранящиеся в личном фонде Н. М. Никольского в АРАН. Два отзыва — М. Я. Гринблата и Ф. М. Нечая, в общей сложности на 17 машинописных листов, кратки и сугубо положительны40, что вряд ли может вызвать удивление, учитывая, что они по работе в Академии наук БССР и в Белорусском государственном университете были тесно связаны с автором, да и специалистами по древневосточной истории не являлись. Напротив, отзывы В. В. Струве и Чернихова занимают почти 200 страниц текста — как рукописного, так и машинописного41. К сожалению, выдаче в читальный зал это дело не подлежит, потому судить о степени критики в данных отзывах можно только по самому их объему — едва ли перечисление достоинств книги заняло бы у В. В. Струве столько значительное количество листов, а также по сокращенному варианту этого отзыва, опубликованному в «Вестнике древней истории» в 1949 г.42 Сам В. В. Струве указывает в начале своей рецензии, что «настоящая рецензия … является выдержкой из большой рецензии в 7 печ. листов. Столь обстоятельная рецензия не может быть напечатана ни в одном из журналов, и я поэтому использую все установленные мной в ней данные в самостоятельном исследовании, посвященном этому любопытному письменному памятнику древней Финикии. Основные положения его были мной зачитаны 27.XI.1948 г. на сессии Ленинградского ордена Ленина университета им. А. А. Жданова в докладе «Древневосточный этап истории драмы»43. Характер рецензии, несмотря на восхваление мужества Н. М. Никольского в военные годы («…нельзя не преклоняться перед самоотверженным трудом советского ученого и горячей, беззаветной любовью к науке белорусских партизан…»)44, резко отрицательный, с подробным перечислением филологических, эпиграфических и прочих ошибок, занимающих почти 15 страниц текста рецензии. Завершается рецензия почти мирно, с учетом высказанных замечаний: «В задачи предлагаемого отзыва не входят указания на методологические ошибки, свойственные настоящей книге. Наша задача ограничивается установлением лишь методических погрешностей автора, дабы их можно было бы учесть при новом издании, которое должно быть подготовлено в самое ближайшее время»45. В тоже время В. В. Струве умышленно устраняется от участия в давней, довоенной дискуссии с Н. М. Никольским, делая упор на фактических ошибках и негласно подразумевая, что с таким обилием неточностей говорить о неверных методологических установках просто нет смысла.

40. АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 98.

41. АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 97.

42. Струве В. В. (рец.) Н. М. Никольский. Этюды по истории финикийских общинных и земледельческих культов. 1. Текст C-Eqreny. Минск, 1948 // ВДИ. 1949. № 2 (28). С. 131—146.

43. Струве В. В. (рец.) Н. М. Никольский. Этюды по истории финикийских общинных и земледельческих культов. 1. Текст C-Eqreny. Минск, 1948. // ВДИ. 1949. № 2 (28). С. 131

44. Интересно, что М. Ботвинник из всей рецензии В. В. Струве процитировал только этот пассаж, отметив: «Сам академик В. В. Струве высоко оценил работу Н. М. Никольского» (Ботвинник. С. 125), ни словом не обмолвившись о замечаниях Василия Васильевича.

45. Струве В. В. (рец.) Н. М. Никольский. Этюды по истории финикийских общинных и земледельческих культов. 1. Текст C-Eqreny. Минск, 1948. // ВДИ. 1949. № 2 (28). С. 146.
31

Размещенная в том же номере ВДИ рецензия академика А. И. Тюменева меньше по объему и гораздо спокойнее по тону. Он сосредотачивается на анализе аргументов Н. М. Никольского о характере финикийского общества как общества, основанного на сельской общине, отмечая, что проблема общественного строя Финикии имеет «более существенное значение, нежели вопросы финикийской религии сами по себе»46. Впрочем, основные выводы А. И. Тюменева тоже не утешительны для Н. М. Никольского — у нас нет достаточных сведений, чтобы принять интерпретацию финикийского общественного строя, предлагаемую автором, «данные же, приводимые акад. Никольским, не всегда убедительны и во всяком случае недостаточны»47. Однако автор рецензии делает, в отличие от В. В. Струве, гораздо более мягкое заключение: «…если и нельзя совершенно безоговорочно согласиться с той общей характеристикой, какая дается в ней хозяйственному и общественному строю Финикии, то самая постановка этой проблемы, не затрагивавшейся еще в советской научной литературе, представляет большой сдвиг и несомненную заслугу автора»48.

46. Тюменев А. И. — Н. М. Никольский. Этюды по истории финикийских общинных и земледельческих культов. 1. Текст C-Eqreny. Минск, 1948 // ВДИ. 1949. № 2 (28). С. 147.

47. Там же. С. 150.

48. Там же. С. 150—151.
32

Вышедшая в свет монография по финикийским культам, написанная в столь тяжелых условиях и ставшая символом самоотверженности советских ученых в тяжелые военные годы, что неудивительно, была выдвинута на Сталинскую премию. Монография увидела свет в начале 1948 г., а в январе 1949 г. на заседании Ученого совета Института истории АН БССР было принято решение о выдвижении монографии Н. М. Никольского на соискание Сталинской премии49. Впрочем, лауреатом премии Н. М. Никольский не стал.

49. АРАН. Ф. 1619. Оп. 1. Д. 51. Л. 1. Интересно отметить, что ни в 1948 г., ни на протяжении следующего 1949 г., партийная ячейка АН БССР не обсуждала выдвижение монографии Н. М. Никольского на Сталинскую премию, хотя годом ранее в академии кипели нешуточные страсти, вызванные выдвижением на премию работы Каменской «Создание БССР» («Утварэнне БССР») без согласования с партийными органами (НАРБ. Ф. 1353. Оп. 2. Д. 12. Л. 1—8.).
33

Заключение

 

Работа Николая Михайловича Никольского над финикийской проблематикой в тяжелые военные годы показывает, с одной стороны, самоотверженность ученого перед лицом испытаний, выпавших на весь советский народы эти годы, а с другой стороны, демонстрирует, насколько сложной и неблагодарной оказалась эта работа в условиях послевоенного времени, когда особенно ярко стало очевидно, что сделать верные выводы, не располагая доступом к новой исследовательской литературе и справочным изданиям, оказалось невозможно. Попытка использовать финикийский материал для обоснования своей теории о характере древневосточного общества в противоборстве с В. В. Струве оказалась неудачной, что и видно из рецензий, опубликованных в научной периодике второй половины 40-х гг.

References

1. Abram Borisovich Ranovich: dokumenty i materialy. Omsk, 2018.

2. Botvinnik M. B. Nikolaj Mikhajlovich Nikol'skij. Minsk, 1967.

3. Gulenko V. I., Shumejko M. F. «Kak my prishli k partizanam» (Vospominaniya N. M. Nikol'skogo) // Arkheograficheskij ezhegodnik za 1982 g. M., 1983. S. 268—275.

4. Klishin A. F. Kak partizany spasli uchenykh // Institut belorusskoj kul'tury i stanovlenie nauki v Belarusi / A. A.Kovalenya (red.). Minsk, 2012. S. 440—449.

5. Krikh S. B. Istoriya porazheniya: N. M.Nikol'skij v bor'be za ponimanie obschestvennogo stroya drevnevostochnykh obschestv // Vostok. Afro-aziatskie obschestva: Istoriya i sovremennost'. 2018. № 1. S. 13—22.

6. Krikh S. B. N. M. Nikol'skij i rozhdenie periferijnoj sovetskoj istoriografii drevnosti // Zhurnal Belorusskogo gosudarstvennogo universiteta. Istoriya. 2017. № 4. S. 17—22.

7. Nikol'skaya R. A. Vospominaniya. Khar'kov, 2013.

8. Nikol'skij N. M. Znachenie otkrytij v Ras-Shamra dlya istorii drevnego Vostoka // Istoricheskij zhurnal. 1944. № 7-8. S. 63—75.

9. Nikol'skij N. M. Izuchenie problem vseobschej istorii // Nauka v BSSR za 30 let. Minsk, 1949. S. 472—482.

10. Nikol'skij N. M. Krizis “kriticheskoj” bibleistiki i zadachi marksistskoj nauki // UZ BGU. Seriya istoricheskaya. Vyp. 1. Minsk, 1939. S. 3—65.

11. Nikol'skij N. M. Problema kritiki Biblii v sovetskoj nauke // VDI. 1938. № 1(2). S. 30—44.

12. Nikol'skij N. M. Rabstvo na drevnem Vostoke // Uchenye zapiski BGU. 1939. Kn. 2. Ser. istoricheskaya.

13. Nikol'skij N. M. Ehtyudy po istorii finikijskikh obschinnykh i zemledel'cheskikh kul'tov. Minsk, 1947.

14. Nіkol'skі M. M. Prablema fіnіkіjskaga ehpasu ab Alejon Vaale // Vuchonyya zapіskі BDU. 1948. Ser. gіstarychnaya. Vyp. 6. S. 24—40.

15. Ostroga V. A. Razvitie nauchnykh i obrazovatel'nykh tsentrov po novoj i novejshej istorii v Belorusskoj SSR. 1919—1991 gg. Minsk, 2016.

16. Ranovich A. B. Ocherk istorii drevneevrejskoj religii. M., 1937.

17. Struve V. V. (rets.) N. M. Nikol'skij. Ehtyudy po istorii finikijskikh obschinnykh i zemledel'cheskikh kul'tov. 1. Tekst C-Eqreny. Minsk, 1948 // VDI. 1949. № 2 (28). S. 131—146

18. Tyumenev A. I. (rets.) N. M. Nikol'skij. Ehtyudy po istorii finikijskikh obschinnykh i zemledel'cheskikh kul'tov. 1. Tekst C-Eqreny. Minsk, 1948 // VDI. 1949. № 2 (28). S. 146—151

19. Shevchenko V. Sokrovischa ischeznuvshikh gorodov (zapiski muzejnogo rabotnika). L., 1948.

20. Shtaerman E. Raskopki v Ras Shamre // Istoricheskij zhurnal. 1941. № 4. S. 77—83.

21. Albanese L. Note sur Ras Shamra // Syria. 1929. Vol. 10. P. 16—21.

22. Ras Shamra 1929—1979, par la Mission Archéologique de Ras Shamra. Lyon :Maison de l'Orient et de la Méditerranée Jean Pouilloux, 1979. P. 1—2. (Collection de la Maison del'Orient. Horssérie, 3).

23. Virolleaud Ch. Les Inscriptions Cuneiformes de Ras Shamra // Syria. 1929. Vol. 10. P. 304—310.

24. Yon M. The city of Ugarit at Tell Ras Shamra. Winona Lake, Ind., 2006.