In Search of the Soviet History of Primitive Society: V. K. Nikolsky (1894—1953)
Table of contents
Share
Metrics
In Search of the Soviet History of Primitive Society: V. K. Nikolsky (1894—1953)
Annotation
PII
S207987840008735-7-1
DOI
10.18254/S207987840008735-7
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Olga Metel 
Affiliation: Dostoevsky Omsk State University
Address: Russian Federation, Omsk
Abstract

The author of this article reconstructed the scientific biography of the Soviet historian of primitive society V. K. Nikolsky. The author used many new archival materials and published sources. The author came to the conclusion that V. K. Nikolsky didn't leave a great contribution to Soviet historical science. He used other people's materials and popularized other people's conclusions. But his scientific biography is interesting to researchers, because V. K. Nikolsky constantly changed his views and followed all the turns of Soviet ideology.

Keywords
Nikolsky V. K., the Soviet historiography, the history of primitive society, the problem of the origin of religion, the Soviet Ethnography, the Soviet archeology
Received
12.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
44583
Number of purchasers
1
Views
19
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Имя В. К. Никольского, советского ученого, в 1920-е — 1950-е гг. занимавшегося разработкой различных проблем истории первобытности, трудно отнести к числу хорошо известных отечественным специалистам. За исключением небольших статей Б. И. Шаревской и В. Г. Бухерта, а также отдельных упоминаний о нем в общих трудах по истории советской науки (нередко, впрочем, содержащих не вполне точные сведения), мы не располагаем специальной литературой о данном представителе первого поколения советских историков1. И хотя такое положение дел, как мы попробуем показать в дальнейшем, во многом является вполне закономерным, для современного историографа реконструкция научной биографии В. К. Никольского все же представляет существенный интерес. В целом, это объясняется двумя причинами. Во-первых, анализ жизненного пути автора, чья научная карьера развивалась в период становления советской историографии, позволяет представить многие детали общего процесса формирования нового типа ученых — советских историков-марксистов, появившихся в нашей стране отнюдь не одномоментно и не только из стен Института красной профессуры. Напротив, пример В. К. Никольского позволяет проследить механизмы принятия марксистской методологии представителями дореволюционной традиции, которые, оставшись в России, были вынуждены постепенно перейти на позиции «победившего учения». Во-вторых, обращение к фигуре В. К. Никольского имеет безусловное значение для изучения концептуальной стороны историографического процесса. Мы полагаем, что реконструкция его взглядов позволит восстановить многие детали основных этапов выработки советской марксистской конвенции истории первобытности, показав сложный и неоднозначный характер ее достижения.

1. См., напр.: Шаревская Б. И. В. К. Никольский и его труды по истории религии // Вопросы религии и атеизма: сб. ст. М., 1956. Вып. 3. С. 435—440; Бухерт В. Г. Никольский Владимир Капитонович // Историки России конца XIX — начала ХХI вв.: биобиблиографический словарь: в 3 т. / под ред. А. А. Чернобаева. М., 2017. Т. 2. С. 421; Шахнович М. М., Чумакова Т. В. Идеология и наука: изучение религии в эпоху культурной революции в СССР. СПб., 2016 и др.
2

Для реализации нашего замысла, связанного с реконструкцией научной биографии В. К. Никольского, представленной в широком контексте истории становления советской науки, в распоряжении исследователя оказываются как опубликованные материалы, так и многие неизвестные ранее архивные документы. Если говорить о первых, то помимо научных, научно-популярных и учебных изданий, принадлежащих перу самого В. К. Никольского и необходимых для анализа его научной концепции, мы можем использовать сведения о В. К. Никольском, дошедшие до нас в дневниках и воспоминаниях его бывших учителей, коллег и студентов2. Правда, подобные немногочисленные и фрагментарные материалы отличаются известным субъективизмом, требующим от историографа аккуратного отношения к информации, сообщаемой их авторами. Архивные материалы, связанные с деятельностью В. К. Никольского, отложились преимущественно в фондах тех учреждений, с которыми в разные годы сотрудничал историк. Так, в Архиве РАН и Государственном архиве Российской Федерации нам удалось обнаружить, во-первых, документы кадрового делопроизводства, связанные с деятельностью В. К. Никольского (приказы, анкеты, автобиографии, справки, объяснительные записки и другое), и, во-вторых, планово-отчетные и научные материалы, проливающие свет на характер его исследовательских занятий. Эти документы, безусловно, отличаются известной спецификой, связанной с особенностями представления в них информации. К примеру, мы должны быть осторожны в отношении планово-отчетных документов, которые нередко отражали не столько реальную, сколько желаемую картину развития того или иного научного учреждения и его подразделений. Не менее аккуратным историографу надлежит быть и с материалами кадрового делопроизводства, ведь, несмотря на стремление к стандартизации сообщаемых данных, работник мог попытаться «скорректировать» отдельные моменты своей биографии, скрывая за расплывчатыми и неточными формулировками «неудобные» данные. Однако все же, несмотря на сказанное, мы полагаем, что представленная источниковая база является вполне репрезентативной и, в целом, позволяет реконструировать основные этапы жизненного пути избранного автора.

2. См., напр.: Антонова С. И. Воспоминания советского человека. М., 2014; Богословский М. М. Дневники (1913—1919): Из собрания Государственного исторического музея. М., 2011; Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи. М., 2002; Василий Алексеевич Городцов: дневники, 1928—1944: в 2 кн. / отв. ред.: П. Г. Гайдуков, А. Д. Яновский; сост., авт. очерков, примеч., коммент. и указ.: И. В. Белозёрова, С. В. Кузьминых. М., 2015; Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001; Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. М., 2005 и др.
3

В. К. Никольский родился в 1894 г. в Ярославле в семье военного. О детстве будущего историка нам практически ничего не известно. Имеющиеся в нашем распоряжении документы фиксируют лишь окончание В. К. Никольским в 1912 г. с золотой медалью второй московской гимназии и его включение в том же году в число студентов историко-филологического факультета императорского Московского университета. Четыре года спустя, после окончания данного учебного заведения, благодаря рекомендации Ю. В. Готье, М. К. Любавского и М. М. Богословского В. К. Никольский был оставлен при кафедре русской истории для подготовки к профессорскому званию. В качестве темы своих научных изысканий он избрал историю России XVII в., которой он увлекся еще в гимназии. Однако полностью пройти путь дореволюционного «аспиранта» В. К. Никольскому не удалось. К февралю 1917 г. он даже не успел приступить к сдаче магистерских экзаменов, подготовив лишь письменный отчет для профессора Ю. В. Готье о своих занятиях по теме «Древнейшие летописные своды»3.

3. ГАРФ. Ф. А-4655. Оп. 2. Д. 327. Л. 6.
4

Судьба В. К. Никольского в годы революционных потрясений и Гражданской войны, на сегодняшний день, может быть восстановлена только с опорой на материалы его более поздних автобиографий, отличающихся, как мы говорили ранее, известной тенденциозностью. Так, в частности, в этих текстах автор подчеркивал свое активное участие в «культурно-просветительской» работе первых послереволюционных лет, когда ему довелось не только читать лекции по истории и обществоведению в различных учебных заведениях Москвы и некоторых провинциальных городов (Самара, Брянск, Костромская губерния), но и выступать перед красноармейцами, рабочими и школьниками4. В 1920—1923 гг. В. К. Никольский также преподавал на рабфаке Московского высшего технического училища, а затем — на рабфаке им. В. И. Ленина. Столь активная педагогическая и пропагандистская деятельность ученого в это время, вероятно, была вынужденной. Первоначально не выражая никаких симпатий большевикам и даже не рассматривая их в качестве реальной политической силы5, вскоре после Октябрьского переворота В. К. Никольский постарался использовать все новые возможности для построения карьеры и поиска средств к существованию, что, в тех условиях было гораздо проще осуществить в рамках недавно созданных научно-образовательных структур. В частности, если говорить о материальной стороне вопроса, то особенно хорошо были обеспечены рабфаки, где, по свидетельству В. М. Жирмунского, еще в 1922 г. сохранялись особые пайки6.

4. Там же.

5. См., напр.: Никольский В. К. Наши политические партии о будущем России. М., 1917 и др.

6. Жирмунский В. М. Начальная пора: Дневники. Переписка / вст. ст., коммент. В. В. Жирмунской-Аствацатуровой. М., 2013. С. 315.
5

Впрочем, сам В. К. Никольский в дальнейшем будет называть свою преподавательскую работу рубежа 1910-х — 1920-х гг. «низовой», подчеркивая решающее значение для своей научной карьеры повторного возвращения в alma mater уже в новом статусе — профессора и научного сотрудника. Так, в 1921 г. бывший «оставленный для подготовки к профессорскому званию», по рекомендации ГУСа, а, по некоторым данным, лично М. Н. Покровского, стал сверхштатным преподавателем ФОНа Первого МГУ по кафедре новоевропейской истории. Как нам удалось установить, в 1922—1923 гг. ему было поручено проведение практических занятий по курсу «Техника исторического исследования», предполагавшего ознакомление студентов с методологией исторических изысканий7. В 1923 г. В. К. Никольскому удалось перейти в штат факультета, а в 1924 г., в дополнение к преподавательской деятельности, стать научным сотрудником I разряда секции этнологии научно-исследовательского Института истории (на первых порах тоже сверхштатно8), действовавшего при ФОНе Первого МГУ с 1921 г.9 Безусловно, подобный «карьерный взлет», являвшийся совершенно невозможным в рамках дореволюционной университетской традиции, стал реальным только в связи с кардинальной перестройкой в советской России всей системы научно-исследовательской и учебной работы, нашедшей свое отражение и в реорганизации прежних гуманитарных факультетов, и в отмене еще в 1918 г. всех ученых степеней и званий. И хотя «старые профессора» стремились, хотя бы неформально, сохранить прежние квалификационные требования к претендентам на преподавательскую должность, а последние даже защищали магистерские диссертации, не получая при этом никаких официальных документов10, обновление кадрового состава университетов страны за счет многих «оставленных» или просто специалистов, близких новой власти, проходило довольно быстро.

7. Обозрение преподавания факультета общественных наук I-го МГУ на 1922/1923 ак. год. М., 1923. С. 34.

8. ГАРФ. Ф. А-4655. Оп. 2. Д. 327. Л. 3.

9. См. об этом, напр.: Калистратова Т. И. Институт истории ФОН МГУ-РАНИОН. Нижний Новгород, 1992.

10. См., напр.: Гришина Н. В. «… диспут был реальным фактом в реальной обстановке»: контуры диссертационной системы в 1920-е гг. // Диссертация по истории в контексте российской научной культуры XIX — середины XX вв.: опыт и перспективы изучения: сборник статей по итогам межрегионального научного семинара (вебинара) / под ред. Н. Н. Алеврас и др. Челябинск, 2016. С. 88—98.
6

Обозначенный нами поворот в научной карьере В. К. Никольского имел, однако, не только институциональные последствия. Как мы указывали ранее, еще с гимназической скамьи будущий ученый увлекался отечественной историей XVII в., обращаясь к деятельности Земских соборов, истории церковного раскола и фигуре протопопа Аввакума11. Однако в начале 1920-х гг. историк резко изменил тему научных изысканий, перейдя от русской истории к анализу доисторической эпохи. Сам В. К. Никольский объяснял подобный поворот довольно просто. Он указывал, что обращение к этнологии и знакомство с «хаотичным и неохватным материалом этой науки», побудило его «применить к ней методы истории», а далее, изучив сюжеты, связанные с проблемами хронологии и культурных комплексов, он счел для себя необходимым перейти к рассмотрению первобытности12. Не ставя под сомнение искренность автора приведенных строк, все же укажем, что сам факт «ознакомления» В. К. Никольского в начале 1920-х гг. и с этнологией, и с историей первобытности был отнюдь не случаен. Эти предметы не только были введены в практику преподавания ФОНов, но и привлекали к себе повышенное внимание советских ученых первого послереволюционного десятилетия. Так, к примеру, к разработке ключевых проблем этнологии в это же время приступил «однокурсник» В. К. Никольского П. Ф. Преображенский, также «оставленный» в 1916 г. при Московском университете для подготовки к профессорскому званию, но только по кафедре всеобщей истории (рекомендацию ему давал Р. Ю. Виппер)13. Таким образом, В. К. Никольский обратился к актуальному сюжету, открывавшему перед ним весьма широкие исследовательские и карьерные перспективы.

11. См., напр.: Никольский В. К. Рязанское соборное представительство при царях Алексее, Федоре и триархах. Рязань, 1917; Его же. Сибирская ссылка протопопа Аввакума // Ученые записки Института истории (РАНИОН). М., 1927. Т. II. С. 137—167 и др.

12. ГАРФ. Ф. А-4655. Оп. 2. Д. 327. С. 11.

13. Иванова Ю. В. Петр Федорович Преображенский: жизненный путь и научное наследие // Репрессированные этнографы / сост. и отв. ред. Д. Д. Тумаркин. М., 1999. Вып. 1. С. 235—264.
7

Поставив перед собой задачу реконструировать историю первобытности, интересующий нас автор, в первую очередь, постарался разработать методологическую сторону вопроса и предложить некоторую программу изучения данного исторического периода. В результате, после детального знакомства с литературой предмета, ученый пришел к выводу о необходимости комплексного исследования праистории человечества, базировавшегося на применении методик этнографии и археологии, которые должны быть дополнены данными истории, антропологии и лингвистики14. Каждой из указанных дисциплин В. К. Никольский отводил свою роль в реконструкции «жизни (во всех ее основных разрезах) человечества периода камня и зари металла»15. Так, к примеру, он полагал, что археология, рассматривающая изменения техники обработки орудий, позволит выстроить относительную хронологию праистории, а этнология, имеющая дело с «пережитками», — «заполнить темные места» представленной реконструкции путем «наложения» ископаемой культуры на живую16. В результате, благодаря «комбинации» подобных методик, В. К. Никольский собирался представить первобытную историю как последовательную смену «культурных комплексов». Последние соотносились им с классификацией археологических эпох В. А. Городцова и не вполне четко определялись как общности людей, обладавших единством хозяйственных, общественных и духовных сторон жизни17.

14. Никольский В. К. Очерк первобытной культуры. 4-е изд. М., 1928. С. 8.

15. Там же. С. 89.

16. Никольский В. К. Очерк первобытной культуры. 2-е изд. М.; Пг., 1923. С. 26.

17. Никольский В. К. Комплексный метод в доистории // Вестник Социалистической академии. 1923. № 4. С. 329.
8

Говоря о трудах В. К. Никольского 1920-х гг., нельзя не обратить внимание и на тот факт, что в указанный временной период историк, хотя и сотрудничал с Коммунистической академией и являлся членом Общества историков-марксистов, не стремился к использованию марксистской методологии в практике своей повседневной научной работы. Более того, в одном из первых изданий «Очерка по истории первобытной культуры» он и вовсе утверждал, что в ХХ в. идеи Ф. Энгельса «не могли не устареть в некоторых своих частях»18. Именно поэтому В. К. Никольский, в целом, опирался на разработки советских и зарубежных специалистов в области истории первобытности (В. А. Городцов, Э. Тайлор, Л. Леви-Брюль и другие). Что касается последних, то своим знакомством с трудами западных коллег, историк был обязан не только возможностям столичных библиотек. В 1928 г. он, как сотрудник Института истории РАНИОН, в соответствии с обычной практикой того времени, получил кратковременную научную командировку в Германию (Берлин и Франкфурт-на-Майне) и во Францию (Париж), в ходе которой смог познакомиться и с последними достижениями западных авторов, и с материалами этнографических экспедиций предшественников.

18. Никольский В. К. Очерк первобытной культуры. 2-е изд. М.; Пг., 1923. С. 202.
9

Первые работы В. К. Никольского по истории первобытной культуры получили достаточно теплый прием в советской науке первого послереволюционного десятилетия. Так, в частности, П. Ф. Преображенский полагал, что достижением автора является отказ от тезиса о линейной эволюции человеческой культуры и его стремление рассмотреть историю первобытности сквозь призму смены отдельных культурных комплексов19. Более того, в 1924 г. монография В. К. Никольского, посвященная истории первобытной культуры, была удостоена специальной премии ЦЕКУБУ, учрежденной несколькими годами ранее в качестве одной из мер дополнительной материальной поддержки ученых республики. Любопытно, что помимо В. К. Никольского в 1924 г. комиссия по премированию отметила труды В. И. Огородникова, посвященные истории Сибири и народническому движению в Российской империи, а в 1926 г. — сочинения А. А. Новосельского, Ю. В. Готье, С. В. Бахрушина и М. В. Нечкиной20. Объясняя успех сочинений историка, который лишь недавно приступил к изучению избранной темы, современники нередко ссылались на «эффект новизны», полагая, что В. К. Никольскому удалось талантливо обобщить достижения своих предшественников и подготовить такую монографию, которой на русском языке еще не было21. Во многом соглашаясь с подобными оценками и признавая, что В. К. Никольский проделал серьезную историографическую работу, информируя научную общественность о достижениях отечественных и зарубежных специалистов в области истории первобытности, мы, однако, не можем не учитывать влияние личностного фактора на развитие научной карьеры В. К. Никольского. Так, в частности, стоит отметить, что комиссию ЦЕКУБУ по премированию возглавлял М. Н. Покровский, который, как мы уже отмечали ранее, сыграл свою роль в приглашении интересующего нас автора в МГУ.

19. Цит. по: Иванова Ю. В. Петр Федорович Преображенский: жизненный путь и научное наследие // Репрессированные этнографы / сост. Д. Д. Тумаркин. М., 1999. Вып. I. С. 246.

20. Зелов Н. С. ЦЕКУБУ // Вопросы истории. 1977. № 3. С. 203.

21. Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи. С. 51.
10

Мирное течение научной жизни В. К. Никольского, осваивавшегося в статусе этнографа и историка первобытности, было прервано на рубеже 1920-х — 1930-х гг., когда на «историческом фронте» развернулись масштабные «бои за марксизм». Последние были обусловлены обстоятельствами «культурной революции», предполагавшей слом «буржуазной» науки и ее замену на всех «научных фронтах» советской марксистской традицией. Конкретным воплощением этой политики стали серьезные трансформации советской историографии, связанные с закрытием «буржуазных» исследовательских структур, обновлением кадрового состава научных учреждений за счет привлечения к работе марксистов-«выдвиженцев» и, наконец, концептуальной «перестройкой» исторического знания на путях марксизма-ленинизма. Не располагая данными о том, каково было подлинное отношение В. К. Никольского к происходящему, мы, однако, не можем не отметить его формальную поддержку избранного курса и активное участие во всех мероприятиях кампании по «марксизации» отечественной исторической науки. Так, в апреле 1929 г. на знаменитом ленинградском совещании этнографов, он в качестве делегата Первого МГУ утверждал, что его теория «культурных комплексов» лучше всего позволяет «найти дорогу к марксизму»22. Более того, возражая в ходе данных заседаний ученику Н. Я. Марра В. Б. Аптекарю, игравшему в то время роль «человека с дубинкой» и стремившемуся упразднить этнографию как науку, В. К. Никольский спустя короткое время уже горячо поддерживал подобную точку зрения, называя этнографию «буржуазной» дисциплиной и, по информации С. Б. Берншйтена, активно участвуя в «идеологических погромах» в МГУ23. Совершенно не симпатизируя историку, его бывший студент даже заявлял, что В. К. Никольский гордился своими ссорами с коллегами на почве «борьбы» за марксизм и называл всех, кто теперь отказывался подавать ему руку не иначе, как врагами советской власти24.

22. От классиков к марксизму: Совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5—11 апреля 1929 г.) / под ред. Д. В. Арзютова, С. С. Алымова, Д. Дж. Андерсона. СПб., 2014. С. 120.

23. Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. Воспоминания. Дневниковые записи. С. 51.

24. Там же.
11

Не менее активной деятельность В. К. Никольского по переводу советской науки на «марксистские рельсы» оказалась и в стенах Комакадемии. В 1929 г. он стал сотрудником секции истории докапиталистических формаций нового «комакадемического» Института истории, в ноябре того же года «передвинутого» в академию из состава РАНИОН. До конца 1931 г. в рамках секции за ним фактически был закреплен «фронт» истории первобытного общества, к разработке которого на путях марксизма исследователь приступил с большим энтузиазмом. Так, за короткий промежуток времени В. К. Никольским был прочитан целый ряд докладов по различным проблемам истории первобытности, начиная с вопроса о происхождении человека и заканчивая сюжетами из области сохранения «пережитков» первобытного строя на территории СССР25. Причем, в основу своих построений В. К. Никольский теперь стремился положить выводы К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, которые он, в составе группы других сотрудников секции, должен был подвергнуть обобщению и систематизации, положив, в дальнейшем, в основу своих собственных конкретно-исторических изысканий.

25. См., напр.: АРАН. Ф. 355. Оп. 2. Д. 122; АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 30, 89, 156 и др.
12

Резкий переход В. К. Никольского на марксистские позиции не мог не привести к столь же резким изменениям в представленной им картине развития первобытного общества. Теперь центральным понятием, необходимым для описания этого периода истории человечества, для ученого стал термин «первобытный коммунизм». Последний представлял собой научно-идеологическую конструкцию, широко используемую в советской исторической и экономической литературе 1930-х гг. для характеристики ранних этапов истории человечества и доказательства неизбежного наступления будущего коммунистического общества26. И хотя многие ученые еще в 1920-е гг. сомневались в эвристическом потенциале подобного подхода, полагая, как П. Ф. Преображенский, что данная категория является результатом философских спекуляций, следы использования этой конструкции (даже при отказе от самого термина) можно найти во всей последующей советской литературе. Последнее объясняется довольно просто: в «классических» советских «учебниках марксизма» 1930-х гг., в частности, в работе И. В. Сталина «Об историческом и диалектическом материализме», серьезно повлиявшей на советскую историческую науку, первобытно-общинный строй хотя и не был прямо назван «коммунистическим», но рассматривался как бесклассовый период, не знавший частной собственности27.

26. См., напр.: Эйльдерман Г. Первобытный коммунизм и первобытная религия. 2-е, заново перераб. изд. М., 1930; Прокофьев А. С. Политэкономия: Первобытный коммунизм. М., 1934; Кагаров Е. Г. Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев. М.; Л., 1937. Ч. 1; Островитянов К. В. Первобытно-уравнительный коммунизм: Стенограмма лекции д-ра экон. наук К. В. Островитянова, прочит. 13 апреля 1938 г. М., 1938 и др.

27. Сталин И. В. О диалектическом и историческом материализме // Сталин И. В. Сочинения: в 18 т. М., 1997. Т. 14. С. 274.
13

Теория «первобытного коммунизма», так же как и другие «новации» 1930-х гг., нашли свое отражение в одной из обобщающих работ В. К. Никольского, посвященных проблемам доисторической культуры28. Данная монография, вышедшая из печати в 1936 г., резко отличалась от более ранних работ историка, опубликованных в 1920-е гг. В первую очередь, изменился сам стиль изложения материала, который стал еще более простым и популярным, чем мы видели в предшествующих изданиях. Далее, В. К. Никольский резко изменил набор «классиков» в изучении данной темы, отныне снабжая все свои выводы не перечнем имен признанных зарубежных специалистов или отечественных археологов и этнографов, но обязательными ссылками на К. Маркса и Ф. Энгельса. Это обстоятельство, в результате, привело к тому, что вся сложная и противоречивая картина праистории человечества оказалась «депроблематизирована» и сведена к публицистической схеме Ф. Энгельса, «популяризировавшего» в своих трудах Л. Моргана. Особенно заметным влияние «классика» оказалось в вопросе о происхождении человека, для разрешения которого В. К. Никольский (специально направленный в июне 1931 г. Институтом истории Коммунистической академии на особое совещание по этому вопросу в Ленинград29), как и другие советские специалисты, теперь опирался на «трудовую теорию» Ф. Энгельса. В данной связи нельзя не заметить, что коллега историка по секции докапиталистических формаций «комакадемического» Института истории, М. П. Жаков, в начале 1930-х гг. и вовсе получил командировку в Сухуми для наблюдения за обезьянами с целью разработки проблем антропогенеза. Возвращаясь к рассматриваемой монографии, укажем, что остальной материал по истории первобытности размещался В. К. Никольским в рамках уточненной археологической периодизации, предполагавшей выделение каменного, бронзового и железного веков.

28. Никольский В. К. Доисторическая культура. М.; Л., 1936.

29. АРАН. Ф. 359. Оп. 1. Д. 85. Л. 70—72.
14

Изменение общей идеологической конъюнктуры на рубеже 1920-х — 1930-х гг. привело к радикальному пересмотру взглядов В. К. Никольского и на один из «узких» сюжетов истории первобытности. Речь идет о проблеме происхождения религии, которая активно обсуждалась марксистами еще в 1920-е гг., но к началу 1930-х гг., на волне активизации антирелигиозной пропаганды в условиях «культурной революции», приобрела особую общественно-идеологическую актуальность и значимость. Недаром, в 1929 г. в СССР был создан Союз воинствующих безбожников, призванный осуществлять идейную борьбу с религией во всех ее проявлениях, а чуть позже в Коммунистической академии в составе Института философии появилась особая антирелигиозная секция, также стремившаяся к «разоблачению» религиозной идеологии30. Принимая активное участие в работе всех названных структур, В. К. Никольский, чутко реагируя на колебания «идеологического курса», довольно быстро отказался от своих прежних взглядов на проблему возникновения религии, связанных с распространенной в зарубежной науке преанимистической теорией, и, наряду с другими советскими специалистами-антирелигиозниками, пришел к выводу, что с точки зрения марксизма в основе любых религиозных воззрений лежит анимизм31. Последний стал для него «минимумом религии», без которого последняя просто не смогла бы возникнуть32.

30. О деятельности данных структур см., напр.: Коновалов Б. Н. Союз воинствующих безбожников // Вопросы научного атеизма. М., 1967. Вып. 4. С. 63—93; Метель О. В. Изучение религиозной проблематики в стенах Коммунистической академии: от кабинета религиозной идеологии к антирелигиозной секции // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2017. Вып. 69. С. 71—86 и др.

31. См., напр.: Никольский В. К. Карл Маркс о первобытно-коммунистической формации и происхождении религии // Антирелигиозник. 1933. № 2. С. 9—15; Никольский В. К. Была ли религия без духов? // Антирелигиозник. 1934. № 2. С. 25—29 и др.

32. Религиозные верования народов СССР: Сборник этнографических материалов / сост. М. Г. Левин, М. Т. Маркелов и др.; предисл. С. Л. Урсыновича; под общ. ред. проф. В. К. Никольского. М.; Л., 1931.
15

Резкий переход В. К. Никольского на «марксистские рельсы» и уверенное следование всем колебаниям «партийного курса», однако, не помогли историку самому избежать обвинений и в недостаточной верности «единственно правильному учению», и лояльности политике ЦК ВКП(б). Так, в июне 1931 г. на заседании бюро секции докапиталистических формаций Института истории и Общества историков-марксистов ученому была «поставлена на вид» публикация его статьи “De la méthodе en préhistoire” во французском журнале “L`Anthropogie”, появившаяся благодаря недавней поездке автора во Францию и его знакомству с Л. Леви-Брюлем и другими ведущими антропологами того времени. Как свидетельствовало постановление, подготовленное по итогам данного заседания, «вина» В. К. Никольского заключалась в том, что он не просто опубликовал статью в иностранном журнале без согласования с руководством Института, но и высказал в ней ряд немарксистских положений33. И хотя сам историк от них вскоре отказался, он, тем не менее, не выступил в печати с «разъяснением» своей новой позиции. Вероятно, эта резолюция могла бы стать единственным «пятном» на репутации В. К. Никольского и не нанести никакого «ущерба» его дальнейшей карьере, но в декабре того же года руководством Института истории против него были выдвинуты уже новые «обвинения», поводом к появлению которых стали «неудачные» высказывания историка в адрес М. Н. Покровского. В данном случае речь шла о том, что 14 декабря 1931 г. во время ответов на вопросы слушателей курсов повышения квалификации музейных работников В. К. Никольский заявил аудитории, что официальная критика М. Н. Покровского, допускавшего в свои трудах множество ошибок, сейчас фактически запрещена ЦК ВКП(б), члены которого решили позволить лидеру исторического фронта «умереть ленинцем»34. Подобный критический взгляд на наследие лидера советских историков-марксистов предшествующего десятилетия, в целом, находился в рамках общего идеологического дискурса того времени, когда как раз начался (но был быстро свернут) первый этап борьбы со «школой М. Н. Покровского». Однако слушатели курсов обвиняли В. К. Никольского отнюдь не в этом. Проявив известную в тех условиях «бдительность», они сообщили о «клевете» со стороны В. К. Никольского на ЦК ВКП(б), который фактически обвинял партийное руководство в «гнилом либерализме». В результате, оргвыводы по этому «делу» не заставили себя долго ждать. 28 декабря 1931 г. бюро секции докапиталистических формаций постановило, что «враждебные вылазки» ученого делают невозможным его дальнейшее пребывание в стенах Института и в рядах Общества историков-марксистов35. В. К. Никольский пытался исправить сложившееся положение «покаянным письмом», полным самокритики и раскаяния. Но, насколько мы можем судить по документам, вынесенное решение осталось в силе.

33. АРАН. Ф. 359. Оп. 1. Д. 85. Л. 73.

34. Там же. Л. 123.

35. Там же. Л. 122.
16

Однако научная карьера историка-марксиста В. К. Никольского на этом отнюдь не закончилась, а последствия «злостной клеветы на ЦК ВКП(б)» были для него, однако, относительно мягкими. Так, вопреки обычаю того времени, В. К. Никольский даже не был подвергнут разгромной критике (порой переходящей в откровенную травлю) в печати. Для сравнения отметим, что, к примеру, будущий коллега историка по МГУ, Г. С. Фридлянд, сам принимавший активное участие в «разоблачениях» врагов советской власти, в 1930—1931 гг., после дискуссии на «западном участке исторического фронта», настолько тяжело заболел, что больше года не мог вернуться к работе36. В. К. Никольский же, покинув Комкадемию, продолжал вести активную научную и преподавательскую деятельность. Причем, особенно ему удавалась последняя. Так, в 1934 г., после открытия исторического факультета в МГУ, ученый стал преподавать в его стенах историю первобытного общества, а в 1937 г. перешел на работу в МИФЛИ, где ему было поручено чтение лекций по аналогичной дисциплине. В дальнейшем, уже во время войны, В. К. Никольский был приглашен на работу в Историко-архивный институт как лектор по истории древнего мира. Студенты-историки, слушавшие В. К. Никольского в 1930-е гг., оценивали его педагогическое мастерство довольно высоко. К примеру, будущий признанный медиевист Е. В. Гутнова отмечала, что он был «очень хорошим, хотя и своеобразным лектором», читая «историю первобытного общества очень живо, весело, остроумно, с некоторой фамильярностью по отношению к студентам, но, в целом, серьезно и интересно»37. С ней соглашалась и специалист по истории пролетариата и источниковед С. И. Антонова, утверждавшая, что В. К. Никольский, хотя и производил впечатление неуклюжего и неловкого человека, «читал… увлеченно и, кажется, любил свой предмет», требуя от студентов «чтения и работ Энгельса, и работ Маркса, и другой литературы»38. И хотя коллеги историка, в отличие от студентов, отмечали серьезные недостатки в его педагогической деятельности, общие высокие оценки педагогического мастерства В. К. Никольского сохранялись в советской традиции и в дальнейшем.

36. Гордон А. В. Историки железного века. М., 2018. С. 41.

37. Гутнова Е. В. Пережитое. С. 135.

38. Антонова С. И. Воспоминания советского человека. С. 160.
17

В то же время, научная карьера В. К. Никольского в довоенный период развивалась уже не столь стремительно. Если подходить к этому вопросу строго формально, то в 1930-е гг. историк продолжал сотрудничать с различными научно-исследовательскими учреждениями Москвы, а в 1943 г., защитив докторскую диссертацию, подготовленную несколькими годами ранее39, не только получил приглашение от С. П. Толстова войти в состав будущего Института этнографии, но и возглавил кафедру истории древнего мира Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской (более того, в 1952—1953 гг. он являлся деканом исторического факультета МОПИ)40. Однако за фасадом этого формального «благополучия» скрывались довольно серьезные сложности, связанные с определением места В. К. Никольского в рамках сообщества советских историков первобытности. Фактически, в 1930-е гг. из специалиста по истории данного периода в целом он превратился в исследователя одного узкого сюжета — проблемы происхождения религии. Об этом, в частности, может красноречиво свидетельствовать общий список научных трудов данного автора, до войны публиковавшего преимущественно статьи по антирелигиозной тематике в советских научно-популярных и популярных журналах и газетах41.

39. Василий Алексеевич Городцов: дневники, 1928—1944. Кн. 2. С. 415.

40. См.: Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. С. 205.

41. Основные работы В. К. Никольского по истории религии // Вопросы религии и атеизма: сб. ст. М., 1956. Вып. 3. С. 439—440.
18

Стремясь, вероятно, укрепить свои позиции на «фронте» изучения проблемы происхождения религии, в 1940 г. В. К. Никольский опубликовал новую научно-популярную монографию, призванную познакомить широкие круги читателей с точкой зрения советских марксистов на проблему возникновения религиозных верований42. В целом, данная работа существенно отличалась от более ранних статей автора, опубликованных им еще в начале 1930-х гг. Так, в своей новой монографии В. К. Никольский, как и другие советские специалисты-антирелигиозники данного периода, отказался от «ошибочной» анимистической теории происхождения религиозных верований и перешел на подлинные «марксистско-ленинские позиции». В результате, в качестве ключевых «точек опоры» своей новой теории, объясняющей происхождение религиозной веры, историк использовал несколько клишированных тезисов, в разное время присутствовавших в советской антирелигиозной литературе. В первую очередь, В. К. Никольский утверждал, что, вопреки «поповским выдумкам», первобытный человек изначально не имел никаких религиозных воззрений. Этот безрелигиозный характер ранней человеческой истории являлся столь же необходимым для советской научной и научно-популярной литературы, как и тезис о «первобытном коммунизме», доказывая правильность принятого большевиками курса на построение коммунистического общества. Далее, В. К. Никольский повторял тезисы М. Н. Покровского и И. И. Скворцова-Степанова, высказанные ими в 1920-е гг. в ходе известной полемики по вопросу о происхождении веры в Бога43, утверждая, что источником религиозных верований было бессилие дикаря перед природой и характерный для него страх перед различными неизвестными силами, в частности, страх смерти. Любопытно, что первоначальной формой религиозной веры, по мысли В. К. Никольского, выступала вера в духов, которая теперь просто не обозначалась скомпрометированным термином «анимизм», но выступала в качестве абстрактного «одушевления» природы. В заключение историк утверждал, что всякая религия является инструментом угнетения человека, а потому борьба с ней — важная задача советских коммунистов в борьбе за «светлое будущее» человечества.

42. Никольский В. К. Происхождение религии. М., 1940.

43. Антонов К. М. Психология «страха смерти» vs социология «контрреволюционной идеологии»: полемика М. Н. Покровского и И. И. Скворцова-Степанова (1922—1923) и пути изучения религии в СССР // Встник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2016. Вып. 5. С. 73—98.
19

Первые отклики советских историков на новую монографию В. К. Никольского, в целом, были положительными. Так, к примеру, В. Василенко полагал, что перед нами, безусловно, полезная и удачная брошюра, написанная доступным языком и, несмотря на отдельные недостатки, способная принести несомненную пользу массовому читателю44. Однако в начале 1950-х гг. нарисованная В. К. Никольским картина возникновения религии подверглись серьезной критике со стороны нового поколения советских этнографов и археологов. Последние, к примеру, в лице М. С. Плисецкого, полагали что В. К. Никольский неправильно определял время возникновения религиозных верований, необоснованно рассматривая в качестве свидетельства их появления неандертальские погребения45. Более того, в начале 1960-х гг. С. А. Токарев и вовсе кардинально изменили саму постановку вопроса в отношении данного предмета и отказался не от отдельных деталей нарисованной В. К. Никольским картины появления религии, а от его концепции в целом46. Неслучайно, в 1954 г. посмертная публикация на страницах сборника статей «Вопросы атеизма и религии» популярной лекции В. К. Никольского на тему о происхождении религии выходила уже с пометкой о том, что высказанная автором точка зрения «по вопросу о времени возникновения религиозных верований и их начальных формах является дискуссионной»47.

44. Василенко В. Рец. на: В. К. Никольский. Происхождение религии. ГАИЗ // Антирелигиозник. М., 1940. № 7. С. 57—59.

45. См., напр.: Плисецкий М. С. О так называемых неандертальских погребениях // Советская этнография. 1952. № 2. С. 138—157.

46. Токарев С. А. Ранние формы религии и их развитие. М., 1964.

47. Никольский В. К. Происхождение религии и веры в бога // Вопросы религии и атеизма: сб. ст. М., 1956. Вып. 3. С. 441.
20

Таким образом, завершая нашу краткую реконструкцию научной биографии В. К. Никольского, рискнем утверждать, что этот историк остался в памяти научного сообщества как педагог, популяризатор и исследователь первобытной религии48. Добродушный и вечно куда-то спешащий профессор в распахнутом пальто в воспоминаниях С. И. Антоновой, ученый с симпатично торчащими вихрами, набитым до шарообразности портфелем и авоськой в мемуарах М. Г. Рабиновича или даже компилятор, пьяница и доносчик по версии С. Б. Бернштейна, В. К. Никольский не стал основателем научной школы и «классиком» в изучении отдельной исторической проблемы. Напротив, его выводы о путях развития религиозных верований были подвергнуты глубокой ревизии со стороны современников. И если М. М. Шахнович в 1967 г. еще утверждал, что В. К. Никольский «изложил археологические и этнографические данные о первобытной религии»49, то уже в 2002 г. В. Р. Кабо полагал, что историк и вовсе не предложил сколько-нибудь оригинальной научной концепции50. Полагаем, что причины, объясняющие подобный результат, отнюдь не могут быть сведены к моральным качествам ученого и его отношениям с окружающими. Гораздо важнее оказывается тот факт, что В. К. Никольский так и не смог внести свой собственный вклад в изучение проблем первобытности. Ориентируясь на каждый новый «партийный призыв», он не стремился к самостоятельной полевой работе ни как этнограф, ни как археолог, работая с материалами, полученными другими авторами. Причем, В. К. Никольский нисколько не стеснялся «кабинетного» характера своей научной работы, открыто заявляя коллегам, что он «никудышный полевой археолог и никудышный полевой этнограф». Однако если в 1920-е гг., в условиях институциональной и дисциплинарной неопределенности, подобные заявления еще не выглядели как анахронизм, а вклад В. К. Никольского в историографическое изучение предмета был весомым, то в последующие десятилетия история первобытности оказалась тем «аллодом», который возделывали советские этнографы и археологи, нуждавшиеся в полевых материалах, а не историографических экскурсах. В. К. Никольский же так и не смог стать частью этих новых научных сообществ, избрав путь «адаптации» чужих идей к постоянно меняющемуся советскому марксизму. Спасительная в 1930-е гг., подобная стратегия в послевоенный период обнаружила свои слабые стороны, заставив коллег историка говорить о том, что он слишком часто менял свои взгляды, чтобы за ними можно было разглядеть личную позицию специалиста.

48. Левин М. Г., Рогинский Я. Я. Советская антропология за 30 лет // Советская этнография. 1947. № 4. С. 61.

49. Шахнович М. И. Исследование советской наукой проблем происхождения религии и ее ранних форм // Вопросы научного атеизма. М., 1967. Вып. 4: Победа научного мировоззрения в СССР за 50 лет. С. 249.

50. Кабо В. Р. Происхождение религии: История проблемы. Канберра, 2002 [Электронный ресурс]. URL: >>> (дата обращения: 27.08.2019).

References

1. Antonov K. M. Psikhologiya «strakha smerti» vs sotsiologiya «kontrrevolyutsionnoj ideologii»: polemika M. N. Pokrovskogo i I. I. Skvortsova-Stepanova (1922—1923) i puti izucheniya religii v SSSR // Vstnik PSTGU. Seriya I: Bogoslovie. Filosofiya. Religiovedenie. 2016. Vyp. 5. S. 73—98.

2. Antonova S. I. Vospominaniya sovetskogo cheloveka. M., 2014.

3. Bernshtejn S. B. Zigzagi pamyati. Vospominaniya. Dnevnikovye zapisi. M., 2002.

4. Bogoslovskij M. M. Dnevniki (1913—1919): Iz sobraniya Gosudarstvennogo istoricheskogo muzeya. M., 2011.

5. Bukhert V. G. Nikol'skij Vladimir Kapitonovich // Istoriki Rossii kontsa XIX — nachala KhKhI vv.: biobibliograficheskij slovar': v 3 t. / pod red. A. A. Chernobaeva. M., 2017. T. 2. S. 421.

6. Vasilij Alekseevich Gorodtsov: dnevniki, 1928—1944: v 2 kn. / otv. red.: P. G. Gajdukov, A. D. Yanovskij; sost., avt. ocherkov, primech., komment. i ukaz.: I. V. Belozyorova, S. V. Kuz'minykh. M., 2015.

7. Gordon A. V. Istoriki zheleznogo veka. M., 2018.

8. Grishina N. V. «… disput byl real'nym faktom v real'noj obstanovke»: kontury dissertatsionnoj sistemy v 1920-e gg. // Dissertatsiya po istorii v kontekste rossijskoj nauchnoj kul'tury XIX — serediny XX vv.: opyt i perspektivy izucheniya: sbornik statej po itogam mezhregional'nogo nauchnogo seminara (vebinara) / pod red. N. N. Alevras i dr. Chelyabinsk, 2016. S. 88—98.

9. Gutnova E. V. Perezhitoe. M., 2001.

10. Zhirmunskij V. M. Nachal'naya pora: Dnevniki. Perepiska / vst. st., komment. V. V. Zhirmunskoj-Astvatsaturovoj. M., 2013.

11. Zelov N. S. TsEKUBU // Voprosy istorii. 1977. № 3. S. 201—204.

12. Ivanova Yu. V. Petr Fedorovich Preobrazhenskij: zhiznennyj put' i nauchnoe nasledie // Repressirovannye ehtnografy / sost. i otv. red. D. D. Tumarkin. M., 1999. Vyp. 1. S. 235—264.

13. Kabo V. R. Proiskhozhdenie religii: Istoriya problemy. Kanberra, 2002 [Ehlektronnyj resurs]. URL: https://vladimirkabo.com/books/origins-of-religion (data obrascheniya: 27.08.2019).

14. Kalistratova T. I. Institut istorii FON MGU-RANION. Nizhnij Novgorod, 1992.

15. Levin M. G., Roginskij Ya. Ya. Sovetskaya antropologiya za 30 let // Sovetskaya ehtnografiya. 1947. № 4. S. 52—70.

16. Nikol'skij V. K. Byla li religiya bez dukhov? // Antireligioznik. 1934. № 2. S. 25—29.

17. Nikol'skij V. K. Doistoricheskaya kul'tura. M.; L., 1936.

18. Nikol'skij V. K. Karl Marks o pervobytno-kommunisticheskoj formatsii i proiskhozhdenii religii // Antireligioznik. 1933. № 2. S. 9—15.

19. Nikol'skij V. K. Ocherk pervobytnoj kul'tury. 2-e izd. M.; Pg., 1923.

20. Nikol'skij V. K. Proiskhozhdenie religii i very v boga // Voprosy religii i ateizma: sb. st. M., 1956. Vyp. 3. S. 441—458.

21. Nikol'skij V. K. Proiskhozhdenie religii. M., 1940.

22. Nikol'skij V. K. Ryazanskoe sobornoe predstavitel'stvo pri tsaryakh Aleksee, Fedore i triarkhakh. Ryazan', 1917.

23. Nikol'skij V. K. Sibirskaya ssylka protopopa Avvakuma // Uchenye zapiski Instituta istorii (RANION). M., 1927. T. II. S. 137—167.

24. Obozrenie prepodavaniya fakul'teta obschestvennykh nauk I-go MGU na 1922/1923 ak. god. M., 1923.

25. Ot klassikov k marksizmu: Soveschanie ehtnografov Moskvy i Leningrada (5—11 aprelya 1929 g.) / pod red. D. V. Arzyutova, S. S. Alymova, D. Dzh. Andersona. SPb., 2014.

26. Plisetskij M. S. O tak nazyvaemykh neandertal'skikh pogrebeniyakh // Sovetskaya ehtnografiya. 1952. № 2. S. 138—157.

27. Rabinovich M. G. Zapiski sovetskogo intellektuala. M., 2005.

28. Religioznye verovaniya narodov SSSR: Sbornik ehtnograficheskikh materialov / sost. M. G. Levin, M. T. Markelov i dr.; predisl. S. L. Ursynovicha ; pod obsch. red. prof. V. K. Nikol'skogo. M.; L., 1931.

29. Stalin I. V. O dialekticheskom i istoricheskom materializme // Stalin I. V. Sochineniya: v 18 t. M., 1997. T. 14.

30. Sharevskaya B. I. V. K. Nikol'skij i ego trudy po istorii religii // Voprosy religii i ateizma: sb. st. M., 1956. Vyp. 3. S. 435—440.

31. Shakhnovich M. I. Issledovanie sovetskoj naukoj problem proiskhozhdeniya religii i ee rannikh form // Voprosy nauchnogo ateizma. M., 1967. Vyp. 4: Pobeda nauchnogo mirovozzreniya v SSSR za 50 let.

32. Shakhnovich M. M., Chumakova T. V. Ideologiya i nauka: izuchenie religii v ehpokhu kul'turnoj revolyutsii v SSSR. SPb., 2016.