Ethnography vs Philology: “Rod” in Turkic and Mongolian Nomadic Societies in the Studies of N. N. Kozmin and His Contemporaries
Table of contents
Share
Metrics
Ethnography vs Philology: “Rod” in Turkic and Mongolian Nomadic Societies in the Studies of N. N. Kozmin and His Contemporaries
Annotation
PII
S207987840008384-1-1
DOI
10.18254/S207987840008384-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Tishin Vladimir 
Affiliation: Institute for Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies of the Siberian Branch of the RAS
Address: Russian Federation, Ulan-Ude
Bair Nanzatov
Affiliation: Institute for Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies of the Siberian Branch of the RAS
Address: Russian Federation, Ulan-Ude
Abstract

The article is devoted to the views of soviet researchers of the 1920s — 1930s. on the social organization of the nomads of the Eurasian steppes, with a focus on the interpretation of the concept of “rod” (clan). The main attention is drawn to the thoughts of the Irkutsk researcher N. N. Koz’min, viewed through the prism of polemics with opponents, the main of which he himself saw other representatives of the pre-revolutionary school were W. Barthold and B. Ya. Vladimirtsov. The article attempts to show that initially the views of N. N. Koz’min were quite close to the views on social processes among nomads by such researchers as W. Radloff and H. Vámbéry, based of ethnographical material and finally became the basis for studying the social history of nomadism. Most important in the position of N. N. Koz’min was the perception of nomadic unions as politically organized units. That, in turn, intends to consider ethnic and social processes in nomadic societies as closely related and inextricable.

Keywords
Nikolai Nikolaevich Koz’min, nomads, social organization, clan, historiography, Marxism
Received
09.11.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
51940
Number of purchasers
1
Views
63
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Изучение этнической истории того или иного народа всегда предполагает крайне опасное балансирование между двумя противоположными подходами — примордиализмом и конструктивизмом. Помимо того, что здесь сама по себе существует большая проблема в токовании тех или иных ключевых дефиниций, связанных с предметом исследования, этническая история постоянно служит объектом политизации, а также эксплуатируется различными дилетантами. Изучению этнической истории народов, чье прошлое тесно связано с кочевническим бытом, добавляет сложности не только более скудная источниковая база, но также и определенная специфика социальной жизни кочевнических обществ. Еще исследователями конца XIX в. неоднократно указывалось на обусловленность подвижным образом жизни номадов и занятием скотоводством всех происходивших у них социальных процессов1. Как природные, так и политические катаклизмы оказывали влияние на перемещение населения и переформирование хозяйственных коллективов, обуславливая постоянство текучести их состава и численности. Этот факт нашел отражение в сформулированной В. В. Радловым концепции политогенеза номадов, важной характеристикой которой было постоянное изменения соотношения сил племенных единиц, представлявших собой подвижную и гибкую таксономическую структуру2. Подобных взглядов на закономерности функционирования социальной организации кочевых обществ озвучивал и Г. Вамбери. Этот исследователь показал два важных момента. Во-первых, те источники, которые происходят собственно из среды номадов, независимо то того, застала ли их исследователи тюрко- или монголоязычными, то есть этногонические предания и генеалогии, не дают возможности говорить о существовании в истории четкого определения тех или иных племен как тюркских или монгольских3. Во-вторых, это невозможность этнической классификации племен, представлявших собой чисто политические единицы, ввиду постоянной текучести состава тех или иных социальных объединений, как выделение новых единиц, включение одних в состав других, миграции. Этим же объясняется размытость номенклатуры таксономических единиц социальной организации. И этим же объясняется существование в различных уголках степного пространства, в составе различных объединений, одинаковых этнонимов4.

1. Левшин А. И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы: Санат, 1996. С. 296; Радлов В. В. Из Сибири: страницы дневника / пер. с нем. К. Д. Цивиной, Б. Е. Чистовой. М., 1989. С. 253.

2. Радлов В. В. К вопросу об уйгурах. Из предисловия к изданию Кудатку-Билика. Приложение к LXXII-му тому Записок Императорской Академии Наук. № 2. СПб., 1893. С. 65—75; Радлов В. В. Из Сибири … C. 336—341.

3. Vámbéry H. Das Türkenvolk in seinen Ethnologischen und Ethnographischen Beziehungen. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1885. S. 6—11.

4. Ibid. S. 181—185.
2

Так или иначе, вопрос о соотношении этнического и социально-политического содержания в крупных объединениях кочевников евразийских степей затрагивался и еще исследователями предшествующих эпох, взгляды которых были обобщены в известной работе К. А. Иностранцева, изданной в 1900 г., в его бытность еще студентом, и увидевшей второе издание в 1926 г., уже в советской России5. Именно этот исследователь, попутно блистательно разобравший методологические аспекты, связанные с возможностью использования этнографической или политической классификации кочевых народов, по-видимому, заложил в историографию традицию поиска «ядра» при решении вопросов этнической истории этих народов: «Теперь возникает вопрос, к какой племенной группе надо отнести этот народ по его происхождению? Не говоря уже о том, что этнографическая классификация вообще соединена с большими трудностями, они еще увеличиваются, когда дело коснется народов Средней Азии. Так как тут не существует никаких видимых, естественных границ между народами и племенами, то смешения, как мы уже говорили, происходят гораздо чаще. Если уже небольшие среднеазиатские государства представляли и представляют собою смесь из нескольких племен, то естественно, что три великие кочевые империи: Хунну, Ту-гю и Монголов являлись пестрою смесью различных племен и родов, под верховенством одного рода. Когда мы говорим о государстве Монголов, то мы разумеем только области, на которые распространялась власть (выражавшаяся иногда только в сборе подати) монгольской династии. Однако из всего этого вовсе не следует, что этнические вопросы, относящиеся к истории Средней Азии, не могут быть решены. В данном случае важно только выяснить задачу. Когда мы хотим узнать происхождение какого-нибудь кочевого народа, то это значит, что нам необходимо определить, к какой группе племен или даже расе принадлежала династия, а с нею и ядро народа (которое иногда составляет большинство в государстве). Поэтому нам нужно по возможности определить, каково было происхождение того племени или рода, которое уже давно было известно в Китае и с течением времени усилилось настолько, что образовало могущественную кочевую империю. Необходимо иметь в виду, что если мы говорим, что Хунну — Монголы, Турки или Финны, то это не значит, что все подданные хуннуского государства были или Монголы, или Турки, или Финны, а что господствовавшее племя, имевшее, быть может, в числе перевес над всеми остальными, входившими в состав кочевого государства, было монгольского, турецкого или финского происхождения»6.

5. Иностранцев К. А. Хунну и гунны (разбор теорий о происхождении народа Хунну китайских летописей, о происхождении европейских гуннов и о взаимных отношениях этих двух народов). 2-е дополн. изд. Л., 1926 // Труды туркологического семинария. Т. I.

6. Там же. С. 91—92.
3 Такой подход наиболее органично мог вписаться в те теоретико-методологические рамки, которые сложились в советской историографии.
4 В период 20-х — 30-х гг. XX в., когда молодая советская страна делала первые шаги под руководством нового правительства, социальные науки, казалось, не успевали за политическими переменами. Политика «национального размежевания» фактически привела к искусственному созданию ряда «наций» и «народностей», которым росчерком границ была «назначена» та или иная историческая территория, а в дальнейшем началось написание «национальных» историй по всем известной линейной эволюционистской схеме.
5

Методологической основой, способной подстроить осмысление этнических (а с ними — неизбежно и языковых) процессов под энгельсовскую схему, стала оформившаяся к середине 20-х гг. XX в. лингвистическая теория Н. Я. Марра (так называемая «яфетическая теория» или «теория стадиальности»), способная создать прикрытие для противопоставления идеи внутреннего развития обществ «буржуазным» теориям диффузии, миграции и конвергенции7.

7. Писаревский Н. П. Изучение истории ранних скотоводческих обществ степи и лесостепи Евразии в советской археологии середины 20-х — первой половины 30-х гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.06. Кемерово, 1989. С. 77.
6

Население степной части Евразии, так или иначе, связанное с кочевническим образом жизни, оказалось теперь в пределах советского государства или в сфере его влияния, как, в частности, население Монголии. Несмотря на то, что уже в период колонизации Российской империей, характеризовавшимся отъемом у местного населения земель в пользу переселенцев, созданием искусственных административных границ и введением новых порядков регулирования социальной жизни, многие кочевники вынуждены были все более адаптировать свой быт под оседлое хозяйство, эти народы сохраняли свою культуру, определенную поведенческую модель, в том числе в социальных отношениях, и также мировоззренческие установки. Так или иначе, процесс нациестроительства в той среде, которая прежде была связана с кочевническим бытом, действительно мог реализовываться только в условиях существования устойчивых границ проживания тех ли иных близких по языку и культуре групп населения. Процесс формирования новых идентичностей был запущен, в сущности, уже после учреждения «Устава об управлении инородцев» 1822 г. M. M. Сперанского. С приходом к власти на территории бывшей Российской империи большевиков все исторически обусловленные культурные особенности народов, связанных с кочевническим прошлым, теперь были объявлены «вредными», «феодально-байскими пережитками», с которыми правительство под «прогрессивными» лозунгами начало свою «борьбу». О масштабах трагедии, к которой привели реализуемые большевиками меры, игнорировавшие особенности хозяйствования и социального уклада кочевнических обществ, можно судить хотя бы по хорошо исследованным материалам Казахстана8.

8. См.: Абылхожин Ж. Б. Традиционная структура Казахстана: социально-экономические аспекты функционирования и трансформации (1920-е — 1930-е гг.). Алма-Ата, 1991.
7 Между тем, в 20-е гг. XX в., еще до установления абсолютного доминирования абстрактной энгельсовской схемы и начала реализации этих идей на практике, еще казалась возможной дискуссия, открывающая перспективы для внедрения достижений дореволюционной науки в новую складывающуюся традицию. Важнейшее место здесь занимают труды представителей интеллектуальной элиты царской России были, которые, если и не сочувственно встретили события 1917 г., то, по крайней мере, в итоге по тем или иным причинам приняли власть большевиков, продолжая служить науке, были исследователи, которые продолжали разработку вопросов, связанных с социальной историей кочевнических обществ.
8

Замечательным примером здесь выступают работы иркутского исследователя профессора Николая Николаевича Козьмина (1872—1938)9. Еще в 1916 г., говоря о племенном делении, в частности, тюркского населения Минусинской котловины, отмечал следующее10: «Но прежде надо оговориться, что, когда приходится обращаться к родовым названиям, то нужно иметь в виду не названия административных единиц, носивших названия «род». Это продукт чисто административного творчества, результат попыток примирить территориальное деление с племенным… <…> Нужно иметь в виду не эти родовые подразделения, а так называемые кости, сöк’и (или сёоки, как часто пишут).

9. См.: Решетов А. М. Николай Николаевич Козьмин: основные направления научной деятельности // Репрессированные этнографы. М., 1999. Вып. 1 / сост. и отв. ред. Д. Д. Тумаркин. С. 81—100; Кузьмин Ю. В., Свинин В. В. Иркутская школа монголоведения (ХVIII—ХХ вв.). Иркутск, 2014. С. 119—130.

10. Здесь и далее мы намеренно даем пространные цитаты из работ Н. Н. Козьмина, чтобы максимально точно отразить его значимые для науки позиции, оставшиеся, насколько нам известно, не замеченными в науке.
9 Подразделение на сöк’и еще сохраняется (неоффициально) у минусинских инородцев, но они уже утрачивают реальное значение. Сравнительно недавно, в предыдущем поколении, не допускались брачные союзы внутри сöк’а. Это был остаток экзогамии. Теперь сохранились пока общественные жертвоприношения у представителей одного сöк’а; сохранились посвященные духу-покровителю сöк’а лошади (изых), символы этого духа-покровителя тöс или тюсь (их нередко называют идолами).
10 В литературе обычно высказывается мнение, что “кость” — это кровный союз, группа семей, ведущих происхождение от одного предка. Этот кровный союз, путем внедрения постороннего элемента, мог расширяться до союза, объединенного хозяйственными интересами и неопределенными представлениями об обще-родовой связи.
11

Мы думаем, что сöк это остаток племени или народности, потерявшей самостоятельность и сведенной до значения “рода”. История тюрков дает нам многочисленные примеры, когда небольшое племя усиливалось, поглощало или подчиняло другие и превращалось в сильный народ, и, наоборот, народ после перенесенного разгрома низводился до размеров небольшого племени, входил в состав более сильной народности на правах рода (напр. найман — сöк киргизов; во времена Чингисхана было государство найман; тоже самое было с кераитами и так далее; напротив, сахалар-якуты превратились в особый народ на наших, можно сказать, глазах)»11.

11. Козьмин Н. [Н.] Д. А. Клеменц и историко-этнографические исследования в Минусинском // Известия Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества. 1917. Т. XVI. 1916. С. 46—47.
12 Этот же тезис был неоднократно повторен Н. Н. Козьминым уже в советский период.
13

Так, в примечании к написанной им главы для книги по истории бурят М. Н. Богданова, которую Н. Н. Козьмин подготовил к изданию в 1924 г., через пять лет после гибели автора, он писал: «Необходимо иметь всегда в виду, что нынешние названия так назыываемых “родов” — продукт русского административного творчества и стремления всюду применить территориальный принцип к устройству “инородцев”, родовой быт которых стоял в непримиримом противоречии с этим принципом. Уже в XVIII в. русская администрация, пользуясь, конечно, и племенными названиями, вводила условные и случайные названия»12.

12. Козьмин Н. Н. К вопросу о времени переселения бурят в Прибайкалье // Богданов М. Н. Очерки истории бурят-монгольского народа [с дополнительными статьями Б. Б. Барадина и Н. Н. Козьмина] / под ред. Н. Н. Козьмина. 3-е изд. Улан-Удэ, 2014. С. 44, 275. Прим. 96.
14

В вышедшей в 1925 г. монографии «Хакасы» Н. Н. Козьмин писал следующее: «Передвижения и возникновение государств турецких народностей не следует рассматривать, как смену обособленных народов, наций. И тюкюесцы, и уйгуры, и хакасы-кыргызы, и ранее выступавшие гунны и авары представляли соединения турецких племен, племенных групп, легко рассыпавшихся и вступивших в новые комбинации. Родовая группа иногда разрасталась; до размеров племени, выделила из себя родовые подразделении, поглощала соседние слабые группы, иногда другого языка, и ассимилировала их. Иногда, наоборот, истребительная война низводила целую народность, до размеров родовой группы. Такая группа или сохраняла прежнее племенное имя или название одного из ее подразделений и входила в состав какой-либо народности. Часто племя разбивалось и разбрасывалось на огромные расстояния»13.

13. Козьмин Н. Н. Хакасы: историко-этнографический и хозяйственный очерк Минусинского края. Иркутск, 1925. С. 11—12.
15

Примечательно, что в составленном Н. Н. Козьминым очерке «Что представляла Монголия» на основе материала М. М. Богданова при редактировании упомянутой книги последнего, дана следующая трактовка социальных отношений у монголов и бурят14 к XVII в.: «Чингисхан и его преемники отнюдь не стояли на государственной точке зрения, которая была чужда и их более просвещенным современникам феодальной Европы. Государство в их глазах было их частным хозяйством. На подданных они смотрели с точки зрения дохода. Больше людей — больше дохода. Земля не играла большой роли: ее было много. Поэтому и с Китаем, и с Россией, если у монголов бывали споры, то они касались “киштымов”, “ясачных” — подданных людей, а не территории, которой без особого затруднения попускались. Ценность территории могла давать лишь близость к культурным, торговым центрам, что мы и видим в отношении Ордоса, Хуху-хото и других “подстепных” районов. Люди перегонялись наравне со скотом из одного места в другое, часто за сотни и тысячи верст, раз их владелец находил это выгодным в хозяйственном или военном отношении.

14. «Внутренний строй Бурятии не мог, конечно, представлять коренных отличий от строя жизни Монголии». См: Козьмин Н. Н. Что представляла Монголия // Богданов М. Н. Очерки истории бурят-монгольского народа [с дополнительными статьями Б. Б. Барадина и Н. Н. Козьмина] / под ред. Н. Н. Козьмина. 3-е изд. Улан-Удэ, 2014. С. 62.
16 Чингисхан разделил созданную им и его полководцами “мировую монархию”, как свое благоприобретенное имущество, между сыновьями и родственниками. Если согласно его завещанию, над всеми остальными должен был главенствовать один “великий хан”, то это было желание не делить не земли и государства, а свой владетельный род, в интересах его крепости и мощи.
17 То же было в ставшей одним из владений потомства Чингисхана — Монголии. По мере разрастания этого потомства происходит дробление Монголии на мелкие уделы, что ведет к очевидному ослаблению страны и в экономическом, и военно-политическом отношении даже в понимании рядовых монголов. Ибо могущественный, великий хан для них равнозначителен с победоносным и добычливым полководцем. Завоевания — это хлеб, одежды, утварь, золото. Поэтому тенденция к объединению была сильна даже в периоды наибольших междуусобиц. Иногда находился энергичный и сильный князь и провозглашал себя “великим каганом”, стараясь подчинить или истребить других князей. Особенно предприимчивы были в этом направлении западные монголы, известные под именем ойратов, чжунгаров или калмыков»15. И далее: «Монголы были на положении “данников” своих князей. Это были те же киштымы, которыми были тунгусы или каракасы у бурят. Монгольские князья дарили своих данников своей родне, а потом различным высоким духовным особам (хутухтам, гэгэнам), отдавали в приданное дочерям, вели из-за них безконечные тяжбы межу собой, отнимали их друг у друга и так далее»16.
15. Там же. С. 62.

16. Там же. С. 65—66.
18 Трудно сказать, кому, М. М. Богданову или Н. Н. Козьмину, принадлежит эта трактовка, однако, судя по тому, что последний не дает к этим пассажам никаких комментариев, можно предполагать, что он вполне разделял эти взгляды. И здесь, таким образом, выявляется два момента. Во-первых, это трактовка понятия род, явно противопоставляемая более позднему административному «роду», в значении одновременно и некоей кровнородственной единицы, в стадиальном понимании, и в то же время как своеобразной династии. Во-вторых, это трактовка взаимоотношений между родами у кочевников при установлении централизованной власти как своеобразных даннических отношений — коллективной зависимости одних родов от других. Эти взгляды обнаруживают полное соответствие теории В. В. Радлова17, на что, в частности, указывают и рассуждения о природе ханской власти, формирующейся в процессах завоеваний.
17. См. цитированные выше работы.
19

Декларируемая здесь же точка зрения о восприятии подвластных территорий и их населения как собственности рода, то есть фактически о принципе династийного владения в кочевнических политических образованиях, была впервые высказана еще В. В. Бартольдом18. Примечательно, что в последующих работах Н. Н. Козьмина она не получает развития, что, по-видимому, объясняется все большим его стремлением стать ближе к марксистстской интерпретации исторических процессов.

18. См., напр.: Бартольд В. В. Образование империи Чингиз-хана (пробная лекция, читанная в СПб. унив. 8 апреля 1896 г.) // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1968. Т. V. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. С. 265.
20

Нужно отметить еще одну концептуальную работу Н. Н. Козьмина — опубликованную в 1928 г. статью «Хозяйство и народность (производственный фактор в этнических процессах)», посвященную, по собственному выражению, попытке «выяснить или, вернее, наметить, как хозяйственные и культурные факторы могли влиять на складывание этнологических и антропологических типов, какова была роль производственного момента19 в этнических образованиях»20. Как писал А. М. Решетов, «эта работа Козьмина и сегодня заслуживает внимания этнографов не только как факт истории науки, но и как отправная точка для дальнейшей разработки проблемы влияния этнического и производственного фактора на формирование самосознания той или иной группы и хозяйственно-культурной дифференциации в зависимости от природных условий. Как мне представляется, проф. Козьмина вполне можно считать одним из этнографов — предшественников создателей теории хозяйственно-культурных типов и историко-этнографических областей»21. Для нас же она интересна и потому, что здесь Н. Н. Козьмин, продолжая продвигать высказанные в предыдущие годы идеи, указал среди прочего на многокомпонентный с точки зрения антропологических и этнографических признаков характер тюркских и монгольских народов: «Современные нам племена представляют продукт разнообразнейших этнических смешений в результате административных и хозяйственных перетасовок и вынужденного или добровольного усвоения чужого языка, костюма, обычая»22.

19. Здесь и далее разрядка Н. Н. Козьмина.

20. Козьмин Н. Н. Хозяйство и народность (производственный фактор в этнических процессах) // Сибирская живая старина. 1928. Вып. 7. С. 20.

21. Решетов А. М. Николай Николаевич Козьмин: основные направления научной деятельности. С. 95.

22. Козьмин Н. Н. Хозяйство и народность… С. 5.
21 Касательно тюркских и монгольских народов здесь Н. Н. Козьмин говорит следующее: «Уже передвижения гуннов, аваров, уйгуров, огузов, “турков” произвели и в Центральной, и в Средней и Северной Азии огромные перегруппировки. Колоссальная же передряга, поднятая Чингисханом, оставила мало очень даже отдаленных углов Азии и восточной Европы нетронутыми. Целые племена оказались переброшенными за тысячи верст. Большие народы, образовывавшие государства, были сведены до размеров небольшого племени, или были распылены среди других племенных массивов; из остатков различных народов и племен образовывались новые народы. Так, например, создался новый народ кыргыз-казаков (или просто, казаков), не имеющий даже общего этнического наименования, так как “казак” — название собирательное, искусственное, условное. Казаки образовались из различных племен, которым была придана чингисидами военная организация и которые были выдвинуты, под начальством старшего сына Чингис-хана, Чжучи, на запад, в качестве авангарда и заслона, разделяясь по турко-монгольскому военному правилу на три части (чжус): восточное крыло (зунгар), центр и западное крыло (барунгар). Отсюда произошли Большая, Средняя и Малая Орд. Из каких племен состоит Средняя орда? Кипчак, найман, киреит, аргын и конграт. Кипчак это половцы русских летописей; найманы — противник Чингис-хана, до него они занимали Алтай; киреиты (или кереиты) жили по Селенге и Орхону; аргын упоминается Марко Поло, как один из народов, подвластных “попу Ивану”, как он, согласно со средневековой легендой, называет «Ванхана» кереитского, Тогрула; конграт-хункират, одно из значительных и влиятельных в Монгольской империи племен. Но аргын имеется и теперь среди ачинских турков, найманы и кипчаки имеются на Алтае и в районе Ташкента, в составе так называемых узбеков. В составе же кыргыз-казаков имеются меркиты, жившие когда-то в соседстве с кереитами, а теперь рассеянные в Казакстане, Туркестане, Западной Монголии, на Алтае; каракас, сохранившихся и на Абакане и среди так называемых карагасов; тастар, существующих и на Абаканских степях. Среди кыргызов большое место занимают кита, главная основа государства Гур-ханов, с которыми воевал Чингис-хан, но они же живут и в Туркестане; кроме китаев мы находим среди них толос, мундус, мунгулдур (так же на Алтае) и конграт. Упоминаемые в орхонских надписях тургеши, очевидно, в то время сильный и многочисленный народ, сохранились в незначительном алтайском племени “тиргеш”, а азы — в “тöрт аз” (то есть “четыре аза”). Кроме конгратов мы находим в Средней Азии джалайров, которые в виде монголо-бурятского племени имеются сейчас в Южном Забайкалье; они же упоминаются в истории Чингисхана. С другой стороны, сарты Туркестана, вместе с кипчаками, имеются на Алтае; в монгольской форме “сартол” это название носит одно из племен бурят-монголов Забайкалья. Бывшие печенеги русской истории, которые уже в XIII в. были известны путешественникам под именем “каких-то соплеменников куманов (то есть половцев)”, кангитов, живут в Туркестане и Казакстане (канглы). Очень возможно, что племена кан на Алтае и канг (носоввой звук) койбалов — те же канглы. Якуты (сахалар) имеют соплеменников в Абаканских степях (сахалар: ак сокы или кок сакы) и в лице кумандинцев Алтая (кумандинцы составились из двух родов: кубан и сокы; самое слово куман есть алтайское произношение слова “кубан”; в XVIII в. абаканские сокы также составляли “Кубанов аймак”, а в XIX в. — Кубанов род).
22 Из этого, не полного, конечно, перечня видно, что группы разнообразного этнического происхождения и не одинаковой культуры перемешались между собой. Ясно, что и на Алтае, и на Енисее, и в Туркестане мы найдем в составе народности, носящей одно имя, разнородные племенные элементы. Качинец представится и в виде скотовода, и в виде зверолова, и в виде полуземледельца, или земледельца. У одного представителя качинцев исследователь увидит монгольские черты лица и найдет родство с бурятами; а другой встретится с качинцем, на монгола совсем не похожим. Один “качинец” скажет, что он “кыргыз”, а другой окажется “туба” или “частых” (“ястынец” русских памятников XVII в.), или “бурут”, “ара” и так далее»23.
23. Там же. С. 14—16.
23 Не обсуждая корректность некоторых сопоставлений Н. Н. Козьмина, нужно отметить, что в цитированной работе приведенные размышления не представляют основного предмета исследования автора, и это является лишь свидетельством того, что Н. Н. Козьмин утвердился в своих воззрениях.
24

В 30-е гг. XX в., Н. Н. Козьмин все более увлекся марксизмом: с одной стороны, он публично каялся в недооценке марксистско-ленинской теории (дискуссия в Государственном институте культуры в Улан-Удэ в начале июня 1934 г.)24, а с другой — восхищенно писал М. К. Азадовскому (письмо от 19 июля 1934 г.) о методологическом значении марксистского тезиса о классовой борьбе25. При этом он продолжал отстаивать те же взгляды на особенности функционирования социальной организации номадов.

24. К истории Бурято-Монголии. Материалы дискуссии, состоявшейся в июне 1934 г. в Улан-Удэ / предисл. А. В. Шестакова; под ред. А. В. Шестакова и А.И. Ломакина. М.; Л., 1935. С. 60.

25. Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1969. Т. I. Горький и Сибирь. Забытое и найденное. Письма ученых-сибиреведов и писателей М. К. Азадовскому / ред. кол.: Н. Ф. Бабушкин, Е. И. Беленький, А. В. Высоцкий, Н. Н. Яновский. С. 270.
25

Уже в своей работе «К вопросу о турецко-монгольском феодализме», написанную еще в 1931, но изданную лишь в 1934 гг.26, Н. Н. Козьмин четко обозначает своих оппонентов как сторонников теории родового быта, в числе которых оказываются Б. Я. Владимирцов, а также В. В. Бартольд, П. М. Мелиоранский, Ф. И. Леонтович, В. Я. Рязановский27. Сама книга Н. Н. Козьмина была посвящена попытке доказательства существования у тюркских и монгольских кочевников феодальных отношений, основанных на землепользовании, подобно тому, как это было в Западной Европе. Для аргументации использовался широкий сравнительный материал. Сегодня понятно, что это методологически некорректно, но уже и в то время критики обратили внимание на характерный для работы схематизм построений Н. Н. Козьмина и неоправданную модернизацию28. В данном случае для нас интересно то, что, во-первых, выдвинутые Н. Н. Козьминым в этой книге идеи были полностью противоположны мыслям, высказанным несколькими годами ранее в упомянутом очерке «Что представляла Монголия» в книге М. М. Богданова, во-вторых, при этом исследователь не находил никаких противоречий своей новой концепции собственным взглядам на механизм функционирования социальной организации номадов.

26. См.: там же. С. 266.

27. Козьмин Н. Н. К вопросу о турецко-монгольском феодализме / предисл. М. Гудошникова. М.; Иркутск, 1934. С. 20—28.

28. Казакевич В. А. Проф. Н. Н. Козьмин. Проблемы истории Монголии и Южной Сибири в новом освещении. [Рец. на] К вопросу о турецко-монгольском феодализме, ОГИЗ, Москва—Иркутск, 1934 // Советская этнография. 1934. № 5. С. 112; Бернштам А. [Н.] Проблема распадения родовых отношений у кочевников Азии // Советская этнография. 1934. № 6. С. 8. Прим. 2; Смирнов Н. О феодализме у кочевых народов ([Рец. на] Проф. Н. Н. Козьмин, К вопросу о турецко-монгольском феодализме. М., Иркутск, 1934) // Историк-марксист. 1935. № 2-3 (42-43). С. 141, 142; Zeki Validi Togan A. Ibn Faḏlān’s Reisebericht. Leipzig, 1939. S. 289 (Abhandlungen für die Kunde des Morgenlandes. Bd. XXIV. Nr. 3); Lattimore O. The Social History of Mongol Nomadism // Historians of China and Japan / ed. by W. G. Beasley and E. G. Pulleyblank. L., 1961. P. 333—334.
26

Критикуя своих оппонентов Н. Н. Козьмин писал: «Мы бы тщетно стали искать у представителей родовой теории точного анализа хозяйственных и общественных взаимоотношений как внутри рода, так и между родовыми группами. Самое большее, если они привлекают к делу известия, относящиеся к ханским родам и семьям, смешивая династические и родовые вообще отношения… <…> Бартольд самое распадение Монгольской империи был склонен объяснять разложением родовых связей у монголов, монгольского родового строя. Потомки Чингис-хана перестали чувствовать себя членами единого рода и их уделы превратились в самостоятельные государства. Значение великого хана, как родоначальника, было утрачено»29. При этом в данном конкретном случае Н. Н. Козьмин ссылается на ранние работы В. В. Бартольда: лекцию «Образование империи Чингиз-хана» (1896) и его фундаментальную книгу «Туркестан в эпоху монгольского нашествия» (в издании 1900 г.)30 В 1936 г. Н. Н. Козьмин, основываясь на тех же работах, специально говоря о взглядах В. В. Бартольда на династийное правление, будет писать о том, что «рассуждения Бартольда даже с литературной точки зрения очень напоминают взгляды сторонников давно отжившей свой век теории родового быта, которые переносили отношения в княжеских “родах” на “родовые отношения всего населения”»31. Здесь, однако, как кажется, нельзя не отметить кажущийся довольно осторожным тон Н. Н. Козьмина. При этом сам В. В. Бартольд, наоборот, сам в свое время критиковал сторонников «родовой теории»32 и, соответственно, не относил себя к ним. Н. Н. Козьмин нигде не цитирует вышедшую еще в 1918 г. работу В. В. Бартольда «Улугбек и его время», где востоковед, также остается при взглядах о династийном правлении у кочевников33, но также пишет об «антагонизме сословий» как одном из факторов создания крупных политических образований у кочевников34. Н. Н. Козьмину также осталось неизвестным, что В. В. Бартольд в своих лекциях, прочитанных зимой 1926—1927 гг. в Стамбуле и изданных на турецком языке в 1927 г., а на немецком — лишь в 1935 гг., также не отходя от мысли о династийном правлении, например, в Тюркской империи VI в.35, в то же время осторожно говорит о значении для создания кочевых империй социальной борьбы36. Не прибегнул Н. Н. Козьмин и к использованию статьи В. В. Бартольда «Связь общественного быта с хозяйственным укладом у турок и монголов» (1929), написанной специально как ответ на его собственную упомянутую выше статью «Хозяйство и народность…», где востоковед уже озвучил тезис о том, что «без момента обострения классовой борьбы даже в условиях кочевого быта нет почвы для возникновения сильной правительственной власти»37. При этом во всех перечисленных (и не упомянутых у Н. Н. Козьмина) работах В. В. Бартольда изложена, в сущности, такая же модель политогенеза у номадов, как в очерке «Что представляла Монголия» книги М. М. Богданова, то есть восходящая к В. В. Радлову.

29. Козьмин Н. Н. К вопросу о турецко-монгольском феодализме. С. 21—22.

30. Там же. С. 22, 139. Прим. 21.

31. Козьмин Н. Н. Предисловие // Д’Оссон К. История монголов от Чингиз-хана до Тамерлана. Иркутск, 1937. Т. 1. Чингиз-хан / пер. и предисл. проф. Н. Н. Козьмина. С. XXXV. Прим. 2.

32. Бартольд В. В. [Рец. на] Н. А. Аристов, Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей и сведения об их численности // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1968. Т. V. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. С. 278.

33. Бартольд В. В. Улугбек и его время // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1964. Т. II. Ч. 2. Работы по отдельным проблемам истории Средней Азии. С. 54.

34. Там же. С. 27—28.

35. Бартольд В. В. Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1968. Т. V. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. С. 20.

36. Там же. С. 22—23.

37. Бартольд В. В. Связь общественного быта с хозяйственным укладом у турок и монголов // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1968. Т. V. Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. С. 471.
27

Когда же В. В. Бартольд говорит собственно о «родовом быте», ссылаясь на работы В. В. Радлова38, в действительности, он явно имеет в виду далеко не то же самое, что и представители родовой теории. Точно так же Б. Я. Владимирцов, с которым Н. Н. Козьмин дискутирует только по работе «Чингис-хан» (1922), хотя и употребляет понятие «род», именуя так в том числе низшие звенья социальной организации монголов, допуская, что они сами распадаются на «роды»39, а также и понятие «родовой строй»40, тоже писал о «принцпие совместного господства ханского рода»41. Это была научно-популярная работа, перед которой не ставилось глобальных исследовательских задач. Между тем, когда Б. Я. Владимирцов говорит о «родовом строе» в книге 1934 г.42, уже касательно одного из контекстов А. Ю. Якубовский отметил, что «надо понимать здесь “родовой строй” не как родовую общину, а как оболочку, как сохранение некоторых форм родового строя»43.

38. Бартольд В. В. Памяти В. В. Радлова. 1837—1918 // Бартольд В. В. Сочинения: в 9 т. М., 1977. Т. IX. Работы по истории востоковедения. С. 678; Бартольд В. В. Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии. С. 23.

39. Владимирцов Б. Я. Чингис-хан // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / редкол.: В. М. Алпатов (пред.) и др. М., 2002. С. 145—146.

40. Там же. С. 176.

41. Там же. С. 199, 169.

42. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / редкол.: В. М. Алпатов (пред.) и др. М., 2002. С. 379.

43. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда (Очерк истории Улуса Джучи в период сложения и расцвета в XIII—XIV вв.). Л., 1937. С. 31. Прим. 1.
28

Сам Н. Н. Козьмин утверждает следующее: «Совершенно правильно то представление о структуре турецкого и монгольского государства, что оно не представляло соединения массы индивидуумов, отдельных лиц или семей, “подданных”. Это было объединение мелких общественных организаций, шедших вверх по иерархической лестнице, но не утрачивавших соответствующего автономного значения. При крушении государственного объединения эти мелкие и более крупные ячейки разъединялись и могли входить в новые комбинации, чем и объяснятся трудность разбираться в постоянной смене как будто бы все новых племен и народов. Но это были далеко не объединенные кровным родством или даже языком и обычаем роды и общины, какими их представляли академики Бартольд и Владимирцов. Нас не должны смущать сообщения китайских источников о родстве каких-нибудь двух племен. Тут речь идет о родстве владетельных княжеских домов, а не о родстве их “подданных”. Какие-нибудь тайчжюты изображаются чем то в роде союза кровных, близких родственников Чингис-хана, и тут же рядом мы видим, что это не союз родичей, а целое племя из нескольких тысяч бойцов. В том то и дело, что для китайского историографа династия, владельческий род, заслонял массу, народ»44.

44. Козьмин Н. Н. К вопросу о турецко-монгольском феодализме. С. 23.
29

Заслуживает интереса, что в этой же книге 1934 г. Н. Н. Козьмин, хотя и не поддерживает, но довольно сочувственно цитирует раскритикованного в свое время В. В. Бартольдом французского исследователя Л. Кауна, утверждение которого о сущности социальной организации номадов, сочетающей наличие племен (tribus) и административных подразделений (à la répartition administrative)”, он противопоставляет теории родового быта45.

45. Там же. С. 21, 138—139. Прим. 20.
30 Таким образом, стремление обнаружить феодализм у тюркских и монгольских народов привело Н. Н. Козьмина к полному отрицанию у них родового быта, в каком бы то ни было проявлении.
31

Так, в своем выступлении на июньском совещании 1934 г. в стенах Государственного института культуры в Улан-Удэ, Н. Н. Козьмин прямо озвучил, что «скептически» относится «к взгляду на существование родового строя в пределах исторического существования сибирских народностей»46. Всегда использовавший очень широкие исторические параллели, исследователь отмечал: «Мы ищем указаний на первобытное бесклассовое общество. Мне кажется, что единственная надежда получить такой материал заключается в привлечении к разработке материалов о северных палеоазиатах. Богораз между прочим в своем труде подобрал исторические акты, относящиеся к чукчам. Имеется интересный материал о назначении чукчей “князцами”. За неимением настоящих князей русские просто объявляли казавшегося им наиболее богатым и влиятельным чукчу “родоначальником”, “князцом”. Этот факт дает указание на природу тех “родовых” организаций, которые вводились русскими и у бурят, и у якутов, и у других племен»47.

46. К истории Бурято-Монголии … С. 56.

47. Там же. С. 60—61.
32

Отстаивая тезис, что еще до прихода колонизаторов все эти общества имели классовую структуру, он отмечал: «Род — это административно-хозяйственная единица. Он часто и называется по имени князца. Подвластных ему людей в официальных документах называли разнообразно: “рожаками”, “товарищами”, “улусными людьми”, не всегда четко представляя даже, о какой части или группе их идет речь. Но это несомненно не были люди, объединенные кровным родством. В действительности это были улусные люди данного князца. Под формою рода закреплялся “улус” — владение данного князца. Царское правительство произвело огромную перетасовку племенного состава населения Восточной Сибири… <…> То же самое русский царизм произвел и в области социальных и хозяйственных отношений, и хотя не было полностью восстановлено то, что было прежде, но все же восстанавливались старые монгольские феодальные порядки в условиях русского крепостнического государства»48.

48. Там же. С. 70.
33

Трудно сказать, насколько четко сам Н. Н. Козьмин представлял возможность соотнесения всех этих соображений в рамках марксистской схемы, видимо, став на этот путь, следуя общим тенденциям науки в стране49. По крайней мере, как можно судить исходя из тона его письма М. К. Азадовскому, и учитывая наличие дискуссий на заре собственно в марксистской историографии, он все еще находился в процессе поиска. Вероятно, и отказ от вроде нащупанных им точек соприкосновения между теорией В. В. Радлова и наблюдениями В. В. Бартольда, к которым сам Н. Н. Козьмин был изначально близок, связан с тем, что такое видение процессов в кочевнических обществ конечном итоге явно уводило бы в сторону от линии марксистской интерпретации. Оказалось проще отнести В. В. Бартольда к сторонникам «родовой теории», чем пытаться глубоко дискутировать на эту тему.

49. Решетов А. М. Николай Николаевич Козьмин: основные направления научной деятельности. С. 88.
34 Так или иначе, важнейшее значение наблюдений Н. Н. Козьмина состоит не только в том, что он последовательно призывал к внимательному отношению к различным формам человеческого общежития, которые именуются в источниках теми или иными терминами, но и в том, что, в сущности, он продолжал концептуальную линию, заданную еще исследованиями В. В. Радлова и Г. Вамбери, показавших неразрывность этнических и социальных процессов в истории кочевнических обществ, исходящую из прежде всего организационной, политической природы социальных объединений кочевников.
35

Эта линия не нашла поддержки и дальнейшего развития в советской науке, где в качестве примера можно отметить современную последним трудам Н. Н. Козьмина работу этнографа Л. П. Потапова, рассматривавшего те же сööки, в частности, у алтайцев именно как единицы, восходящие к кровно-родственным объединениям и, соответственно выглядевшим на тот период как пережитки родового строя50.

50. Потапов Л. П. Очерк истории Ойротии: алтайцы в период русской колонизации. Новосибирск, 1933. С. 96—99.
36

Совершенно иного плана была работа другого исследователя дореволюционной школы, с которым постоянно полемизировал Н. Н. Козьмин, — уже упомянутого филолога-монголоведа Б. Я. Владимирцова, посвященная социальным отношениям у монголов51. Книга «Общественный строй монголов…» была опубликована посмертно во второй половине 1934 г. (автор умер в 1931 г.), соответственно, в июне того года Н. Н. Козьмин, как и другие коллеги, еще не могли быть с ней знакомы. Б. Я. Владимирцов пошел по классическому востоковедческому пути, поставив в основу своей работы исследование регистрируемой в источниках терминологии. Характерно, что в это же время именно на необходимость тщательной проработки социальной терминологии для выводов касательно характеристики социальных отношений у кочевников указывал в своей рецензии на книгу Н. Н. Козьмина монголовед В. А. Казакевич, критикуя там же и теоретические построения С. П. Толстова52. Что касается Б. Я. Владимирцова, он, хотя и оперирует понятием «феодализм», был более далек от его марксистской трактовки, говоря, скорее о юридической системе53. В данном случае, однако, важно то, что и сам этот автор следовал эволюционистской шкале, рисуя схему последовательной трансформации общества монголов от родового строя до различных уровней феодальных отношений. При это исследователь отмечал, что «древний монгольский род, родовое монгольское общество XI—XII вв. были очень далеки от состояния примитивного родового быта. Наши источники совсем по-другому рисуют древний монгольский род и “родовое” общество. Можно сказать, что в ту пору род у монгольских племен находился уже в стадии разложения, пройдя, очевидно, длинный путь эволюции, о котором точных сведений у нас не имеется»54. Это ключевой момент, позволявший впоследствии критикам в сопоставлении с встречающимися в других контекстах у Б. Я. Владимирцова характеристиками «рода», говорить о том, что свою точку зрения он «формулировал не вполне последовательно»55.

51. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / редкол.: В. М. Алпатов (пред.) и др. М., 2002. С. 295—488.

52. Казакевич В. А. Проф. Н. Н. Козьмин. Проблемы истории Монголии и Южной Сибири в новом освещении… С. 114.

53. Крадин Н. Н. Кочевники Евразии. Алматы, 2007. С. 42—43.

54. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов … С. 358.

55. Марков Г. Е. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации. М., 1976. С. 68.
37

Здесь, например, Б. Я. Владимирцов, развивая теорию В. В. Бартольда о династийном правлении, уже оговаривая, что причиной распада империи стала не только «разложение правящего рода», то есть фактически утрата общеродовых (что надо понимать как общединастийных интересов), но и процессы, неизбежные при развития феодализма56. Для нас в данном случае большее значение имеет тот факт, что книга Б. Я. Владимирцова содержала среди прочего попытки интерпретации встречающихся в монгольских источниках терминов, отождествлявшихся с различными таксономическими единицами социальной организации. Так, монгольское oboġ/obox исследователь трактовал как «своеобразный союз кровных родственников», характеризовавшийся экзогамией и единством происхождения его членов. При этом Б. Я. Владимирцов в действительности полагал, что известные по источникам генеалогии тех или иных «родов» раскрывают причину распространения среди них запретов на взаимные браки, и единством происхождения, то сеть кровным родством объяснял их отнесение к одной кости (yasun)57. В другом месте он писал: «Совершенно невозможно провести грань между родом — obox, и его ответвлением, “большой семьей”, которая тоже называлась родом — obox»58. С другой стороны Б. Я. Владимирцов признавал, что «роды» у монголов «находились постоянно в движении и представляли собой величины очень непостоянные, благодаря непрестанным образованиям различных родовых объединений»59. Они редко проживали обособленно, а, в основном, объединялись в другие структуры — irgen, условно «племя» или «подплемя», и ulus «государство, удел»60. Но даже в последнем случае Б. Я. Владимирцов не смог уйти от того, чтобы указать на применение данной трактовки оговоркой, отмечая, что первоначальное значение слова ulus «люди», почему «слово ulus может быть передано и как “народ”, то есть “народ-удел”, “народ, объединенный в таком-то уделе, или образующий удел—владение”. Впоследствии ulus означает уже “народ-государство”, “народ, образующий государство-владение”, “государство”»61. Меры, предпринятые Чингисханом, по формированию военно-административных единиц, в частности «тысяч», как показывает Б. Я. Владимирцов, включавших в ряде случаев представителей разных «родов», исследователь рассматривал как ведущие к разрушению «родового строя»62. Уже в период XVI—XVII вв., следуя Б. Я. Владимирцову, мы не находим у монголов явления типа oboġ/obox — при сохранении самого слова меняется его значение: оно «стало обозначать помимо понятия “род, клан” еще “фамилия”»63. Речь идет о том, что у ряда монголоязычных народов Б. Я. Владимирцов находит разные по характеристике социальные отношения, отмечая у одних сохранение родового строя, у других — дальнейшее развитие феодализма. Здесь исследователь столкнулся с тем явлением, когда один и тот же термин в разной среде носит разное значение. Например, у ойратов, будто бы сохранивших родовой строй, термин yasun обозначал и «род, экзогамный союз кровных родственников», но также и «принадлежность к какому-нибудь племени»64. Как у западных, так и восточных монголов племена именуются cловом ulus, они могли быть разных размеров и для таких групп больших размеров использовалось также слово tümen «тьма, десять тысяч»65. В отличие от западных монголов, у монголов восточных нет «родов», как нет и «тысяч», характерных для имперского периода, а появляются единицы, именуемые otoġ, которые Б. Я. Владимирцов считал возможным толковать как группы, в основе которых лежало территориальное единство66.

56. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов … С. 418—419.

57. Там же. С. 341—342.

58. Там же. С. 367.

59. Там же. С. 355.

60. Там же.

61. Там же. С. 393.

62. Там же. С. 405—406.

63. Там же. С. 425. Прим. 44.

64. Там же. С. 425—426. Прим. 45.

65. Там же. С. 426.

66. Там же.
38 В нашу задачу сейчас не входит разбор этой терминологии — литература здесь, как в отношении той или иной конкретной историко-культурной ситуации (применительно к отдельным кочевым народам), так и по отдельным лексическим единицам, очень многочисленна. Однако, кажется правильнее указать на замечание А. М. Хазанова, о том, что конструируя какие-либо иерархические схемы социальной организации номадов, объединяющие различные по уровню единицы, «мы имеем дело не с аборигенной, а с научной моделью». При этом «сами кочевники, прекрасно сознавая многоступенчатость и иерархичность своей социальной структуры, тем не менее пользуются для обозначения соответствующих звеньев (сегментов) весьма недифференцированной терминологией, и отчасти это связано с их неполной функциональной дифференцированностью и изменчивостью»67. Вычленение значений тех или иных терминологических единиц в большинстве случаев представляется возможным только применительно к конкретному частному контексту.
67. Хазанов А. М. Кочевники и внешний мир. Изд. 3-е, доп. Алматы, 2002. С. 219.
39 Между тем, нельзя не отметить, что работа Б. Я. Владимирцова представляла собой одну из первых попыток дать объяснение социальной терминологии монголов, но и проследить семантическую эволюцию тех или иных лексических единиц в исторической динамике. Однако, по-видимому, и этот исследователь не до конца утвердился в своих взглядах, стремясь подстроить свои, сложившиеся у него прежде социологические представления с только начинавшей свое господство схемой Ф. Энгельса, однако, необходимость предложить какую-то последовательную модель для кочевого монгольского общества определила направление многих его заключений.
40 В этом отношении представляется, что Н. Н. Козьмин, опиравшийся в большей степени на материалы этнографии, был гораздо ближе к пониманию особенностей функционирования социальной организации номадов, хотя впоследствии, будучи увлечен марксистским универсализмом в объяснении законов трансформации обществ, склонился к упрощенных схематическим трактовкам.
41 Вопросы, касающиеся функционирования социальной организации кочевников, однако, и сегодня не могут считаться до конца разрешенными. Как отмечал, в частности, А. М. Хазанов, нужно хотя бы для одного конкретного кочевого общества уяснить соотношение функциональных характеристик иерархических систем тех или иных единиц, разделяя хозяйственную, генеалогическую и собственно социально-политическую сторону, при этом понимая, что они тесно сопряжены и переплетены между собой, а сама структура социальной организации не статична68. Понимание самих этих явлений имеет несравненную важность для изучения также и этнической истории народов, связанных с кочевническим прошлым.
68. Там же. С. 220—221.

References

1. Abylkhozhin Zh. B. Traditsionnaya struktura Kazakhstana: sotsial'no-ehkonomicheskie aspekty funktsionirovaniya i transformatsii (1920-e — 1930-e gg.). Alma-Ata, 1991.

2. Bartol'd V. V. Ulugbek i ego vremya // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1964. T. II. Ch. 2. Raboty po otdel'nym problemam istorii Srednej Azii. S. 25—196.

3. Bartol'd V. V. Dvenadtsat' lektsij po istorii turetskikh narodov Srednej Azii // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1968. T. V. Raboty po istorii i filologii tyurkskikh i mongol'skikh narodov. S. 19—192.

4. Bartol'd V. V. Obrazovanie imperii Chingiz-khana (probnaya lektsiya, chitannaya v SPb. univ. 8 aprelya 1896 g.) // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1968. T. V. Raboty po istorii i filologii tyurkskikh i mongol'skikh narodov. S. 253—265.

5. Bartol'd V. V. [Rets. na] N. A. Aristov, Zametki ob ehtnicheskom sostave tyurkskikh plemen i narodnostej i svedeniya ob ikh chislennosti // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1968. T. V. Raboty po istorii i filologii tyurkskikh i mongol'skikh narodov. S. 266—279.

6. Bartol'd V. V. Svyaz' obschestvennogo byta s khozyajstvennym ukladom u turok i mongolov // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1968. T. V. Raboty po istorii i filologii tyurkskikh i mongol'skikh narodov. S. 468—472.

7. Bartol'd V. V. Pamyati V. V. Radlova. 1837—1918 // Bartol'd V. V. Sochineniya: v 9 t. M., 1977. T. IX. Raboty po istorii vostokovedeniya. S. 665—688.

8. Bernshtam A. [N.] Problema raspadeniya rodovykh otnoshenij u kochevnikov Azii // Sovetskaya ehtnografiya. 1934. № 6. S. 86—95.

9. Vladimirtsov B. Ya. Obschestvennyj stroj mongolov. Mongol'skij kochevoj feodalizm // Vladimirtsov B. Ya. Raboty po istorii i ehtnografii mongol'skikh narodov / redkol.: V. M. Alpatov (pred.) i dr. M., 2002. S. 295—488.

10. Vladimirtsov B. Ya. Chingis-khan // Vladimirtsov B. Ya. Raboty po istorii i ehtnografii mongol'skikh narodov / redkol.: V. M. Alpatov (pred.) i dr. M., 2002. S. 141—207.

11. Grekov B. D., Yakubovskij A. Yu. Zolotaya Orda (Ocherk istorii Ulusa Dzhuchi v period slozheniya i rastsveta v XIII—XIV vv.). L., 1937.

12. Inostrantsev K. A. Khunnu i gunny (razbor teorij o proiskhozhdenii naroda Khunnu kitajskikh letopisej, o proiskhozhdenii evropejskikh gunnov i o vzaimnykh otnosheniyakh ehtikh dvukh narodov). 2-e dopoln. izd. L., 1926. (Trudy turkologicheskogo seminariya. T. I).

13. K istorii Buryato-Mongolii. Materialy diskussii, sostoyavshejsya v iyune 1934 g. v Ulan-Udeh / predisl. A. V. Shestakova; pod red. A. V. Shestakova i A. I. Lomakina. M.; L., 1935.

14. Kazakevich V. A. Prof. N. N. Koz'min. Problemy istorii Mongolii i Yuzhnoj Sibiri v novom osveschenii. [Rets. na] K voprosu o turetsko-mongol'skom feodalizme, OGIZ, Moskva—Irkutsk, 1934 // Sovetskaya ehtnografiya. 1934. № 5. S. 112—117.

15. Koz'min N. [N.] D. A. Klements i istoriko-ehtnograficheskie issledovaniya v Minusinskom // Izvestiya Vostochno-Sibirskogo Otdela Imperatorskogo Russkogo Geograficheskogo Obschestva. 1917. T. XVI. 1916. S. 35—64.

16. Koz'min N. N. Khakasy: istoriko-ehtnograficheskij i khozyajstvennyj ocherk Minusinskogo kraya. Irkutsk, 1925 // Kraevedcheskaya ser. № 4 / pod red. M. A. Azadovskogo. Vyp. V.

17. Koz'min N. N. Khozyajstvo i narodnost' (proizvodstvennyj faktor v ehtnicheskikh protsessakh) // Sibirskaya zhivaya starina. 1928. Vyp. 7. S. 1—22.

18. Koz'min N. N. K voprosu o turetsko-mongol'skom feodalizme / predisl. M. Gudoshnikova. M.; Irkutsk, 1934.

19. Koz'min N. N. Predislovie // D’Osson K. Istoriya mongolov ot Chingiz-khana do Tamerlana. Irkutsk, 1937. T. 1. Chingiz-khan / per. i predisl. prof. N. N. Koz'mina. S. V—XXXX.

20. Koz'min N. N. K voprosu o vremeni pereseleniya buryat v Pribajkal'e // Bogdanov M. N. Ocherki istorii buryat-mongol'skogo naroda [s dopolnitel'nymi stat'yami B. B. Baradina i N. N. Koz'mina] / pod red. N. N. Koz'mina. 3-e izd. Ulan-Udeh, 2014. S. 37—51.

21. Koz'min N. N. Chto predstavlyala Mongoliya // Bogdanov M. N. Ocherki istorii buryat-mongol'skogo naroda [s dopolnitel'nymi stat'yami B. B. Baradina i N. N. Koz'mina] / pod red. N. N. Koz'mina. 3-e izd. Ulan-Udeh, 2014. S. 60—66.

22. Kradin N. N. Kochevniki Evrazii. Almaty, 2007.

23. Kuz'min Yu. V., Svinin V. V. Irkutskaya shkola mongolovedeniya (KhVIII—KhKh vv.). Irkutsk, 2014.

24. Levshin A. I. Opisanie kirgiz-kazach'ikh ili kirgiz-kajsatskikh ord i stepej. Almaty, 1996.

25. Literaturnoe nasledstvo Sibiri. Novosibirsk, 1969. T. I. Gor'kij i Sibir'. Zabytoe i najdennoe. Pis'ma uchenykh-sibirevedov i pisatelej M. K. Azadovskomu / red. kol.: N. F. Babushkin, E. I. Belen'kij, A. V. Vysotskij, N. N. Yanovskij.

26. Markov G. E. Kochevniki Azii. Struktura khozyajstva i obschestvennoj organizatsii. M., 1976.

27. Pisarevskij N. P. Izuchenie istorii rannikh skotovodcheskikh obschestv stepi i lesostepi Evrazii v sovetskoj arkheologii serediny 20-kh — pervoj poloviny 30-kh gg.: dis. … kand. ist. nauk : 07.00.06. Kemerovo, 1989.

28. Potapov L. P. Ocherk istorii Ojrotii: altajtsy v period russkoj kolonizatsii. Novosibirsk, 1933.

29. Radlov V. V. K voprosu ob ujgurakh. Iz predisloviya k izdaniyu Kudatku-Bilika. Prilozhenie k LXXII-mu tomu Zapisok Imperatorskoj Akademii Nauk. № 2. SPb., 1893.

30. Radlov V. V. Iz Sibiri: stranitsy dnevnika / per. s nem. K. D. Tsivinoj, B. E. Chistovoj. M., 1989.

31. Reshetov A. M. Nikolaj Nikolaevich Koz'min: osnovnye napravleniya nauchnoj deyatel'nosti // Repressirovannye ehtnografy. M., 1999. Vyp. 1 / sost. i otv. red. D. D. Tumarkin. S. 81—100.

32. Smirnov N. O feodalizme u kochevykh narodov ([Rets. na] Prof. N. N. Koz'min, K voprosu o turetsko-mongol'skom feodalizme. OGIZ, Moskva—Irkutsk, 1934) // Istorik-marksist. 1935. № 2-3 (42-43). S. 140—143.

33. Khazanov A. M. Kochevniki i vneshnij mir. Izd. 3-e, dop. Almaty, 2002.

34. Lattimore O. The Social History of Mongol Nomadism // Historians of China and Japan / ed. by W. G. Beasley and E. G. Pulleyblank. London, 1961. P. 328—343.

35. Vámbéry H. Das Türkenvolk in seinen Ethnologischen und Ethnographischen Beziehungen. Leipzig, 1885.

36. Zeki Validi Togan A. Ibn Faḏlān’s Reisebericht. Leipzig, 1939 // Abhandlungen für die Kunde des Morgenlandes. Bd. XXIV. Nr. 3.