MIPLH and LIPLH: the Problem of the Emergence and Practice of Classicists Training
Table of contents
Share
Metrics
MIPLH and LIPLH: the Problem of the Emergence and Practice of Classicists Training
Annotation
PII
S207987840008373-9-1
DOI
10.18254/S207987840008373-9
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Artem Skvortzov 
Affiliation: Chelyabinsk State University
Address: Russian Federation, Chelyabinsk
Abstract

The author, based on archival materials and published sources, studies the problem of the origin of humanitarian institutions in the USSR at the turn of the 1920s and 1930s, as well as their capabilities to train specialists in ancient history. The article explains the emergence of an established historiographical view of MIFLI and LIFLI as unique institutions for those years. The author is convinced that the Soviet government did not have a priority task to create elite humanitarian education; the creation of branch institutes allowed not to disperse financial means, but to provide purposefully priority educational programs in the conditions of industrialization. It turns out that initially, in 1931—1932, the Institutes developed only applied areas of training. As a result of the party struggle in 1932 there were changes in the practice of training specialists, there was an opportunity to increase the number of teachers and to form a specialization. This could only be achieved through a gradual transition, which did not materialize. If initially the system of specialization in classical studies was formed in MIPLH and LIPLH, after 1934 the professors viewed these institutes as a continuation of the reforms of the 1920s and directed their potential to the development of time-tested historical faculties of MSU and LSU.

Keywords
MIPLH, LIPLH, classical studies, historiography of ancient history, history of education, history of universities
Received
21.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
41030
Number of purchasers
1
Views
30
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Московскому институту философии, литературы и истории и Ленинградскому институту истории, философии и лингвистики посвящено сравнительно мало литературы1. Такую ситуацию можно объяснить следующими обстоятельствами. Во-первых, недолговременность их существования в образовательном пространстве: МИФЛИ работал в 1931—1941 гг.; ЛИФЛИ — в 1931—1937 гг. Для учреждений высшей школы совершенно небольшой срок для формирования устойчивых корпоративных традиций и научных сообществ, которые бы себя относили к данной институции. Во-вторых, историки и историографы о МИФЛИ и ЛИФЛИ писали в контексте многочисленных противоречивых преобразований 1920-х гг. в области образования и культуры в целом, не давших желаемого результата, а следовательно, не заслуживающих пристального внимания. К тоже же, в 1934 г. оказались возрождены исторические факультеты, а затем и другие гуманитарные подразделения, в старейших университетах страны, и фокус внимания исследователей сосредоточился на них как на лидерах в этой области знания. Заметим также, что и источниковая база изучения истории МИФЛИ И ЛИФЛИ не такая богатая. Целостную и подробную картину их деятельности навряд ли удастся восстановить: делопроизводственная документация разрозненна и фрагментарна2, а имеющиеся источники личного происхождения немногочисленны3. В мемуарах содержатся сведения о преподавателях, учебных занятиях, общей атмосфере в институтах, но зачастую они носят восторженный характер. Так, Ю. А. Поляков предваряя свои размышления о студенческих годах, пишет: «Возможно, я слишком субъективен в оценках, возможно, в толще лет что-то негативное затерялось, а позитивное выросло, обретя превосходную степень… Но так или иначе, и ИФЛИ был, несомненно, удивительным, замечательным институтом»4. Общим местом для авторов воспоминаний является идеализация этих учебных заведения, или шире — периода обучения в учебных заведениях. Тот же Ю. А. Поляков приводит эпитеты, которыми называли МИФЛИ: «Московская Сорбонна», «Красный лицей», «оазис свободной мысли» и другие5. Ю. П. Шарапов утверждает, что МИФЛИ «вобрал в себя все самые ценные, своеобразные черты гуманитарного вуза новой формации»6. Думается, что происхождение таких лестных характеристик следует связывать с безрадостной ситуацией в области гуманитарного образования начала 1930-х гг. (вплоть до 1934 г.), когда оно практически отсутствовало, и на этом фоне МИФЛИ и ЛИФЛИ смотрелись как уникальные учреждения, нетипичные для общей ситуации тех лет. Такой взгляд на них сохранялся по инерции и после 1934 г., несмотря на то, что и учебные планы, и профессорский состав, например, МИФЛИ и МГУ был, в общем, одинаков. Данное состояние источников и историографии приводит к необходимости нового осмысления ряда вопросов.

1. См. основную литературу: Груздинская В. С., Клюев А. И., Метель О. В. Очерки истории институциональной структуры советской исторической науки 1920-х — 1930-х гг. Омск, 2018. С. 160—161.

2. Документация ЛИФЛИ хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства в Санкт-Петербурге, МИФЛИ — Центральном государственном архиве г. Москвы и в архиве Московского государственного университета.

3. См., напр.: В том далёком ИФЛИ: воспоминания, документы, письма, стихи, фотографии / сост. А. Коган и др. М., 1999; Поляков Ю. А. Минувшее: Фрагменты: Воспоминания историка. М., 2011. С. 139—142; Во многом мемуарный характер имеет монография: Шарапов Ю. П. Лицей в Сокольниках. Очерк истории ИФЛИ. М., 1995.

4. Поляков Ю. А. Указ. соч. С. 140.

5. Там же.

6. Шарапов Ю. П. Указ. соч. С. 6.
2

Наиболее сложная ситуация наблюдается вокруг проблемы происхождения изучаемых вузов. Ю. П. Шарапов, с одной стороны, в духе историографии 1990-х гг. связал создание гуманитарных институтов с усилением тоталитарных тенденций в общественно-политической жизни страны: якобы объединение всех историков и философов под крышей одного учреждения позволяло властям легче осуществлять контроль за ними7. Но такое объяснение сомнительно: в этом смысле имелся безуспешный опыт РАНИОНа, организованного по такому же принципу, но прекратившего свою деятельность к концу 1920-х гг. Другое объяснение Ю. П. Шарапова заключается в необходимости подготовки для страны «новых кадров гуманитариев высокого качества»8. Как нам представляется, такой взгляд исходит не от ситуации рубежа 1920—1930-х гг., а продиктован опытом более позднего времени. По крайней мере, в источниках нет доказательств выдвинутому тезису. В этом же русле находится точка зрения Л. И. Гинцберга, который заявил о провале предшествующего (в 1920-е гг.) курса советской власти на насаждение системы комвузов как причине создания МИФЛИ, где преподавание гуманитарных дисциплин вышло на несравненно более высокий уровень9. Наконец, отметим статью И. Н. Мухина 2005 г. Работа построена на скрупулезном изучении архивных материалов, благодаря чему удалось скорректировать и уточнить историю и персональный состав МИФЛИ, но выводы в статье нас снова отсылают по сути к историографии 1990-х гг.: автор предлагает переориентировать исследования с вопросов «зачем, кто создал ИФЛИ?» на «кто и для чего разрушил систему университетского гуманитарного образования?»; по его мнению, появление гуманитарных институтов стало следствием принесения науки в жертву политике10.

7. Шарапов Ю. П. Указ. соч. С. 14.

8. Там же.

9. Гинцберг Л. И. Мои бесценные наставники // Отечественная история. 2000. № 2. С. 154.

10. Мухин И. Н. К истории МИФЛИ // «Будущего нет и не может быть без наук…»: памяти профессора Московского университета Михаила Герасимовича Седова. М., 2005. С. 222—223.
3 На наш взгляд, в обозначенной проблеме позволит разобраться не столько изучение истории высшего образования, сколько выявление экономического и политического контекста жизни СССР рубежа 1920-х — 1930-х гг.
4

СНК РСФСР 13 июля 1931 г. на основании решения Пленума ЦК ВКП(б) 1929 г. принял решение о реорганизации университетов по отраслевому принципу. Отныне на высшие учебные заведения возлагалась миссия по подготовке кадров по естественно-научным и математическим специальностям. Эти преобразования коррелируют с общим курсом партии и правительства в СССР: в том же 1929 г. страна вступила в период активной индустриализации. Официальный печатный орган ЦК Союза работников высшей школы и научных учреждений ВАРНИТСО заявлял о переломном характере 1929 и 1930 гг., когда «жизнь университета реконструируется на основе шести условий т. Сталина», а профессура «пошла, наконец, по пути советской общественности»11.

11. Ганжинцев Л. Московский университет и вехи его развития // Фронт науки и техники. 1935. № 9. С. 38.
5

Сократить отставание от ведущих промышленных государств невозможно было без организации подготовки новых технических кадров для предприятий. Создание отраслевых учебных институтов и сужение направленности университетов позволяло не распределять равномерно выделяемые ресурсы (прежде всего, финансовые) в образовательных учреждениях между приоритетными и остальными (именно сюда можно отнести гуманитариев) образовательными программами, а целенаправленно обеспечивать необходимые специальности. Примечательно, что каждый такой институт подчинялся соответствующему комиссариату. Согласно официальной точке зрения, реорганизация университетов преследовала цель органически связать науку с производством; теорию и производственную специализацию12. Скажем сразу, что данная постановка дела привела к печальным последствиям в системе образования, явившихся следствием многочисленных «перегибов»: сокращению сроков обучения, отмене кафедр как низовых учебных единиц, превращению институтов в заводские лаборатории и прочего13. Направленность подготовки носила, в основном, прикладной характер. Так, в созданном Институте истории и философии стали готовить не ученых, а педагогов, музееведов, краеведов и так далее. Показательно, что в подготовленном к XVII съезду ВКП(б), проводившемуся с 26 января по 10 февраля 1934 г., сборнике статей «Университеты и научные учреждения» и известному как «съезд расстрелянных» о МИФЛИ или ЛИФЛИ ни сказано ни слова, как и о, например, педагогических институтах. Другими словами, к разряду «научных учреждений» в официальной версии они не относились. Но буквально через год вышла аналогичная книга с идентичным названием, где критике подвергается система подготовки кадров, существовавшая до 1932 г., и положительно оцениваются преобразования 1932—1933 гг.: восстановление факультетской структуры, передача кафедр полномочий по осуществлению учебного процесса, упорядочение подготовки аспирантов, увеличение сроков обучения, усиление теоретической образовательной компоненты, отмена ранней специализации и производственной практики, восстановление индивидуальной ответственности студентов и признание пагубности бригадно-лабораторного метода обучения14. Все обозначенное выше имело место быть в первые два учебных года после реализации программы реорганизации университетов и перестройки образовательной системы в вузах. Немаловажно заметить, что сборник 1934 г. создавался по итогам 1931/1932 учебного года, а 1935-го — 1932/1933 года. Такая полярность оценок явилась следствием внутрипартийной борьбы, оказавшейся также значимым фактором реформирования системы образования. Показательно, что в постановлении ЦИК СССР от 19 сентября 1932 г. нововведения в области организации учебного процесса и методики преподавания охарактеризованы как «левацкое искривление линии партии в деле строительства высшей школы»15.

12. Университеты и научные учреждения. К XVII съезду ВКП(б) / отв. ред. Г. М. Кржижановский. М.; Л., 1934. С. 1.

13. Университеты и научные учреждения / под ред. Р. И. Белкина и др. М.; Л., 1935. С. 10—12.

14. Там же. С. 10—13, 22—23.

15. Маньковская И. Л. Московский университет в борьбе за создание кадров советской интеллигенции в годы первой пятилетки // Из истории Московского университета. 1917—1941: Сб. ст. / под. ред. Е. Н. Городецкого, М. Е. Найдёнова, М. И. Стишова. М., 1955. С. 250.
6

Составители сборника 1935 г., критически оценивавшие преобразования рубежа 1920-х — 1930-х гг., а соответственно, и создание МИФЛИ и ЛИФЛИ как следствие этих преобразований, обозначили по сути ту линию, по которой пойдет в дальнейшем советская историография истории высшего образования — вытеснение из исторической памяти этих учреждений, восприятие их как ошибочных нововведений. Приведем пример выстраивания нарратива С. Н. Валком в статье, опубликованной в юбилейном сборнике ЛГУ16. Подойдя к первому десятилетию советской историографии, автор сначала констатирует факт перестройки всех наук после Великой Октябрьской Социалистической революции, далее на основании письма И. В. Сталина 1931 г. в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма», постановления ЦК ВКП(б) и СНК от 16 мая 1934 г., восстанавливавшему исторические факультеты, замечаний Сталина, Кирова, Жданова на конспекты учебников по истории 1935 г. утверждает о внимании партии и правительства к исторической науке17. 1920-е — 1930-е гг. выступают как единое целое. Годы отсутствия гуманитарного образования в ЛГУ, перенесения его в ЛИФЛИ, попросту замалчиваются: создается представление о неизменно поступательном его развитии. Важно заметить, что львиную долю статьи С. Н. Валк посвящает дореволюционной науке, советский же этап, по большей части, представлен перечислением изданных трудов. Вероятно, борьба с космополитизмом, проводившаяся в том числе и в юбилейный для ЛГУ год, не позволила автору дать полноценные суждения.

16. См. статью: Валк С. Н. Историческая наука в Ленинградском университете за 125 лет // Труды юбилейной научной секции. Секция исторических наук / отв. ред. А. И. Молок. Л., 1948. С. 3—79.

17. Там же. С. 62.
7

В сборнике статей, изданном по случаю 200-летия МГУ, МИФЛИ (а точнее — ИФЛИ) упоминается единожды в статье М. А. Верченко. Отметив факт реорганизации МГУ в 1930 г.18, автор резко переходит к проблеме борьбы за чистоту марксистской теории на рубеже 1920-х — 1930-х гг., троцкистских фальсификаторов в истории, пагубной «школе Покровского»19. Здесь основание Историко-философского института помещается в контекст бытования негативных тенденций в исторической науке указанного времени. В статье И. Л. Маньковской, помещенной в этот же сборник, буквально в нескольких строках сообщается об обеднении университета и сужении масштабов его работы в результате выделения в 1931 г. гуманитарных факультетов, а также о допущенных «перегибах» ради, казалось бы, благой цели — сближения научно-исследовательской работы с запросами народного хозяйства20. И буквально через две страницы говорится о возращении исторического факультета в 1934 г.21 Здесь места МИФЛИ не находится. И это несмотря на восторженные отзывы советской интеллигенции о нем в 1930-е гг. В современной же историографии изучаемые гуманитарные институты принято рассматривать в контексте истории МГУ и ЛГУ22. Данное обстоятельство отчасти объяснимо тождественностью профессорско-преподавательского состава, учебных планов и тем, что сами институты выделились именно из состава университетов на определенном этапе и органично же туда влились.

18. Здесь автор допускает ошибку: выделение историко-философского факультета из состава МГУ произошло в 1931 г.

19. Верченко М. А. Восстановление исторического факультета и его роль в борьбе за подготовку кадров историков-марксистов // Из истории Московского университета. 1917 — 1941: Сб. ст. / под. ред. Е. Н. Городецкого, М. Е. Найдёнова, М. И. Стишова. М., 1955. С. 260.

20. Маньковская И. Л. Указ. соч. С. 247—248.

21. Там же. С. 251.

22. Так, в официальной Летописи Московского университета говорится о «воссоздании в полном объёме гуманитарного сектора МГУ» после «воссоединения МГУ и МИФЛИ…в декабре 1941 г.». См.: Летопись Московского университета [Электронный ресурс]. URL: >>>.
8

Подводя промежуточный итог, еще раз заострим внимание на том, что у советского правительства и партии в начале 1930-х гг. не стояло в качестве первоочередной задачи создание элитного гуманитарного образования, как об этом пишет в связи с возникновением ИФЛИ, например, А. В. Хорошенкова23. Такая точка зрения явно восходит к отзывам современников, упоминавшихся выше. Сосредоточение в этом институте ведущих научных кадров страны по истории, философии, филологии случилось вполне закономерно: каких-либо иных возможностей реализовывать себя в педагогической области в рамках имеющегося у них опыта и полученной специальности практически не было. А. И. Клюев и О. В. Метель, характеризуя институциональные изменения в советской исторической науке первых послереволюционных лет, отметили, что «они были продиктованы нуждами текущего социально-политического момента»24. Считаем, что данный тезис вполне применим и к рубежу 1920 — 1930-х гг. О сути этого «момента» мы уже писали выше.

23. Хорошенкова А. В. История государственной политики в области высшего исторического образования в СССР 20-х — 30-х гг. XX в. // Вестник Волжского университета им. В. Н. Татищева. 2012. № 4. С. 173.

24. Клюев А. И., Метель О. В. Этапы становления институциональной структуры советской исторической науки (конец 1910-х — 1930-е гг. // Очерки истории институциональной структуры советской исторической науки 1920—1930-х гг. Омск, 2018. С. 16.
9

Итак, в 1931 г. появились Историко-лингвистический институт в Ленинграде (будущий ЛИФЛИ) и Историко-философский институт в Москве (будущий МИФЛИ). Сконцентрируем внимание на преподавании здесь антиковедческих дисциплин.

10

В МИФЛИ преподавание дисциплин по истории древности было сосредоточено первоначально на кафедре истории докапиталистических формаций, где числились С. М. Моносов, Е. А. Косминский, П. Ф.  Преображенский, Г. М. Пригоровский, сверхштатным доцентом являлся С. Д. Сказкин25. С. М. Моносов был выпускником Института красной профессуры, остальные же — получили историческое образование в Московском университете, там же и служили до 1931 г. Вероятно, курсы по античной истории читали Г. М. Пригоровский и П. Ф. Преображенский. Эти два историка имеют схожий путь в науке: незадолго до революции они прошли путь от студентов историко-филологических факультетов до оставленных для подготовки к профессорскому званию. Однако профессорами античной истории они стали в первые послереволюционные годы, не имея значимых трудов в данной научной области. Причем, Г. М. Пригоровского можно назвать даже одним из лидеров московского антиковедения 1920-х гг., так как он возглавлял секцию древней истории Института истории РАНИОН. Но его пребывание в ИФИ оказалось недолгим: вскоре Г. М. Пригоровского арестовали, а на его место зачислили В. К. Никольского, который занимался вопросами истории первобытного общества. Нам доподлинно неизвестны читаемые ими дисциплины, но, вероятнее всего, это курсы по истории древнего мира, которые проводились не для студентов-историков (как такового исторического отделения не существовало), а для краеведов, музееведов, искусствоведов, то есть имели прикладной характер. Причем, навряд ли эти курсы имели полноценный характер. До 1932 г. господствовал так называемый бригадно-лабораторный метод. Лекции объявлялись буржуазным пережитком и имели зачастую лишь вводный характер. Сами занятия включали в себя лишь выступление студентов с докладами (выполнялись двумя-тремя обучающимися, представителями бригады), подготовка к которым осуществлялась коллективно. Задача преподавателя заключалась в распределении тем докладов, их заслушивании и в выставлении оценки всей бригаде. Бригада вела специальную учетную тетрадь, где после каждой конференции вносилась отметка: удовлетворительно, весьма удовлетворительно, неудовлетворительно. В этих условиях повышалась значимость лаборантов-консультантов, которые должны были отвечать на вопросы бригады в случае необходимости и помогать в подборе литературы, роль же преподавателя как ретранслятора знаний становилась минимальной 26. В. С. Груздинская и О. В. Метель видят в таком способе обучения вынужденную меру, обусловленную низкой подготовкой нового студенчества. Лекции, насыщенные специальными терминами и требующие хотя бы элементарных знаний, зачастую тяжело воспринимались молодежью27. При этой системе довольно сложно было не сдать какую-либо дисциплину. И действительно, судя по протоколам, «неуспевающих» не было, однако отчисления происходили. Наиболее частыми основаниями для этого являлись: аполитичность, «слабое и чисто формальное овладение общественными дисциплинами», «слабая политическая и идеологическая подготовка», «небрежное отношение к общественной работе и к практике», «упорная защита плехановских взглядов на литературу и нежелание признать свои ошибки», «слабое и формальное овладение марксистско-ленинской методологией» и другие28. Такие основания свидетельствуют о вполне определенной стратегии Института: во главу угла ставилась подготовка благонадежных кадров, а не научных деятелей.

25. ЦГАМ ЦХД после 1917 г. Ф. 2378. Оп. 2. Д. 187. Л. 1.

26. ЦГАЛИ. Ф. 328. Оп. 1. Д. 16. Л. 8.

27. Груздинская В. С., Метель О. В. Институциональная структура советской исторической науки (конец 1910-х — вторая половина 1930-х гг): учебное пособие. Омск, 2018. С. 28.

28. Там же. Л. 20.
11

В ЛИЛИ существовало первоначально историко-литературное отделение (система факультетов, как и по всей стране, не действовала). В него вошли преподаватели, трудившиеся на бывшем в составе ЛГУ факультете языковедения и материальной культуры. Заметим, что традиция преподавания античной истории и древних языков в Ленинграде, судя по архивным данным, не прерывалась и в тяжелые для гуманитарных специальностей (особенно для антиковедения) годы: конец 1920 — начало 1930-х гг. Имеющиеся в нашем распоряжении Обзоры преподавания в Индустриально-педагогическом институте им. К. Либкнехта (там имелось общественно-экономическое отделение), на педагогическом факультете Саратовского государственного университета свидетельствуют об отсутствии истории древнего мира в учебных планах29. Однако на ямфаке ЛГУ (судя опять же по Обозрению) имелся целый цикл древнего мира, где на литературно-лингвистическом уклоне греко-римского мира, древневосточном уклоне, уклоне первобытной культуры выпускали довольно узких специалистов по античной истории и филологии, египтологии, ассириологии, археологии с соответствующей лингвистической подготовкой30. В структуре ямфака к концу 1920-х гг. числились 8 (!) кафедр, в том числе: истории древнего мира (С. И. Ковалёв, О. О. Крюгер) и античной филологии (А. И. Малеин, И. И. Толстой, С. Я. Лурье, А. В. Болдырев). Хотя и здесь, конечно, не было уж все так безоблачно. На заседаниях факультета Б. Л. Богаевский (председатель цикла истории древнего мира) практически постоянно выступал с жалобами на недостаток часов на антиковедческие дисциплины, предлагая, например, древние языки увеличить в 4 раза; сетовал на факт изоляции ямфака от центральных и местных учреждений, отсутствие ясности в понимании специалистов, выпускаемых факультетом31. Звучали предложения по установлению контактов с Библиотекой Академии наук, Народным комиссариатом иностранных дел, Советом национальностей, музеями, Госиздатом, Советом по делам нацменьшинств, Институтом Маркса-Энгельса для уточнения смысла выпускаемых специалистов-антиковедов и придания в глазах «абитуриентов» привлекательности циклу древнего мира32. О. М. Фрейденберг характеризует вторую половину 1920-х гг. как время «университетского прожектерства и нездорового экспериментаторства», итогом чему, по ее мнению, стало прекращение «классики» в 1930 г.33 Сгущая краски, автор, заведующая воссозданной в 1932 г. кафедрой классической филологии стремится, скорее, представить наиболее ярко свои достижения на фоне предыдущего «темного» этапа. Так или иначе, полного краха не было. И приказ по ЛИЛИ от 6 февраля 1932 г. свидетельствует о существовании доисторического, античного и восточного цикла, студенты которых, наряду со студентами антирелигиозного цикла, допускались к выпуску34. Вероятно, здесь речь идет о тех обучающихся, которые поступили еще на ямфак ЛГУ, а доучивались уже в ЛИЛИ.

29. Индустриально-педагогический институт имени Карла Либкнехта. Обозрение преподавания на 1927—1928 учебный год. М., 1927; Обозрение преподавания на педагогическом факультете Саратовского государственного имени Н. Г. Чернышевского университета на 1927—1928 учебный год. Саратов, 1927.

30. Обозрение преподавания на факультете языковедения и материальной культуре (ямфак) Ленинградского государственного университета. Л., 1926. С. 58—61.

31. ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 14. Д. 203. Л. 7, 20.

32. ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 14. Д. 203. Л. 7.

33. Фрейденберг О. М. Кафедра классической филологии: материалы к 120-летию университета // Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета: материалы к истории факультета. СПб., 2000. С. 107.

34. ЦГАЛИ. Ф. 328. Оп. 1. Д. 16. Л. 24.
12

В отличие от предыдущих институций, профиль работы гуманитарных институтов в Москве и Ленинграде изначально был четко определен: «подготовка младших научных работников и преподавателей вузов в области истории, философии, литературы и лингвистики»35. Вместе с появлением вузов нового типа должна была измениться структура обучения, методика преподавания, учебные планы. Главным ориентиром становилась тесная связь с производством и повышение роли практик (50 % от общего объема учебного плана) в ущерб теоретической подготовке и лекциям. Так, например, в ЛИЛИ вскоре были уничтожены кафедры истории материальной культуры и этнографии (как преподающих отвлеченные дисциплины), сотрудники которых были закреплены за музейно-краеведческой кафедрой36. В связи с распространением практики ударничества предполагалась ускоренная подготовка специалистов, что привело к сокращению периода обучения до 3, а то и до 2,5 лет.

35. Университеты и научные учреждения / под ред. Р. И. Белкина и др. М.; Л., 1935. С. 287.

36. ЦГАЛИ. Ф. 328. Оп. 1. Д. 16. Л. 2.
13

Как уже отмечалось выше, только к концу 1932 г. ситуация начала кардинально меняться. Именно тогда в общих чертах зародилась та система обучения на исторических факультетах, которая существовала почти все советское время. Прежде всего устанавливался четкий учебный план. Специализация вводилась только с IV курса. Первые 3 года — общетеоретическая подготовка. Основной формой учебных занятий снова объявлены лекции, семинары и просеминары. Введено последовательное преподавание отдельных этапов всеобщей и отечественной истории. Студенты прослушали в обязательном порядке следующие курсы: Источниковедение, Западноевропейская историография, Латинский язык (для первокурсников), Иностранный язык, История мировой литературы XIX — XX вв., Педагогика. Получила развитие система спецсеминаров и спецкурсов. Так, со II курса специализирующиеся на кафедре древней истории посещали древнегреческий язык37. Декларировалось, что процесс получения исторического образования состоял в изучении конкретной истории и развитии навыков работы с источниками38.

37. Университеты и научные учреждения / под ред. Р. И. Белкина и др. М.; Л., 1935. С. 242.

38. Там же. С. 262.
14

Введение новой системы позволяла вводить новые ставки под преподавателей, в том числе специалистов-антиковедов. С 1 сентября 1933 г. для чтения курсов истории древнего мира и истории общественных формаций студентам исторического и философского отделений были приняты на работу В. С. Сергеев и А. В. Мишулин. Продолжал сотрудничать с Институтом П. Ф. Преображенский, который вел на философском отделении Историю доклассового и античного общества39. Появившаяся в мае 1934 г. кафедра истории древнего мира постепенно расширялась и к 1936 г. полностью сформировалась в следующем составе: В. С. Сергеев (заведующий кафедрой), В. И. Авдиев, А. К. Бергер, Н. А. Кун, Н. А. Машкин, С. И. Протасова. Кроме того, для ведения спецкурсов привлекались В. Д. Блаватский, Н. И. Радциг, В. Вандек. Специализация начиналась на IV курсе и была представлена следующим рядом дисциплин. IV курс40: Античная историография, Восстание рабов, История античной философии, Археология Греции и Рима, спецкурс по Истории древнего востока, Практикум по истории Греции и Практикум по истории Рима; V курс: Государство Древней Греции и Рима, История Византии, Источниковедение, История античной литературы, История античного искусства41.

39. ЦГАМ ЦХД после 1917 г. Ф. 2378. Оп. 1. Д. 3. Л. 9—10.

40. Названия курсов приводятся дословно.

41. ЦГАМ ЦХД после 1917 г. Ф. 2378. Оп. 1. Д. 10. Л. 188, 230 об.
15

В ЛИФЛИ также появилась полноценная кафедра истории древнего мира. В нее вошли — С. И. Ковалев (заведующий кафедрой), Н. Н. Залесский, К. М. Колобова, О. О. Крюгер, Л. Л. Раков, В. В. Струве, Р. В. Шмидт. По сути, кафедра дублировала одноименную в ЛГУ. Однако выправить ситуацию со специализацией в гуманитарном институте так и не удалось. Проблема была в том, что новую систему вводили не постепенно, как следовало, начиная с только что пришедших студентов, а сразу для всех обучающихся. Старшекурсники без должной подготовки на ранних ступенях получения образования должны были осваивать спецкурсы и участвовать в спецсеминарах, предполагающих углубленное изучение отдельных вопросов и проблем истории. Так, например, в 1935 г. обязательными для посещения студентов, специализирующихся по кафедре древнего мира, были объявлены: спецкурс Л. Л. Ракова «Социальная природа раннего христианства», спецсеминар С. И. Ковалёва по Римской истории и его же курс «Историография античной истории», спецкурс С. С. Кучерова «История античной философии», спецкурс О. О. Крюгера «История эллинистических государств». Но протокол заседания кафедры свидетельствует о замене спецкурса Л. Л. Ракова общим курсом по истории Древнего Рима ввиду «слабых знаний студентов по истории Рима»; по этой же причине С. И. Ковалёв просит увеличить часы на свой спецсеминар практически в два раза (с 40 до 80-ти)42. Непреодолимым препятствием зачастую становилось постижение древних языков. В итоге на кафедре оставалось один-два человека с курса. Сохранение контингента обучающихся являлось одной из первостепенных задач преподавателей. Для этого проводились регулярные встречи-беседы со студентами, их же приглашали на выступления с научными докладами сотрудников кафедры, в археологические экспедиции ГАИМК43.

42. ЦГАЛИ. Ф. 328. Оп. 1. Д. 59в. Л. 1.

43. Там же. Л. 3.
16

Система просеминаров по общему курсу Истории Древней Греции и Рима также вводилась с трудом. В ЛИФЛИ были выбраны для них 2 крупные темы: История афинской демократии и Гражданские войны I в. до н. э. в Риме. Первая тема включала в себя следующие занятия: Революция VI в. до н. э., Эпоха Перикла, Идеология V в. до н. э., Пелопоннесская война. Вторая — Сицилийское восстание рабов, Движение Гракхов, Союзнические войны, Спартак, Движение Катилины. На их освоение отводилось 30 академических часов (на лекции — 70 часов)44. Но на пути введения системы просеминаров ожидали разного рода трудности. В то время еще было принято устраивать заседания кафедры с присутствием представителей академических групп, которые обозначали проблемы и недовольства обучающихся. Так, на одном из заседаний кафедры некий Пустырский заявил, что студенты не имеют навыков подготовки доклада, обобщений материала, им крайне трудно работать с историческими источниками, что зачастую заменяется чтением пособий45. Представитель 2-ой группы Ланин вообще предлагал отменить семинары, так как не понимал их смысла. В этом контексте показательны слова упоминавшегося Пустырского: «Возникает дилемма: готовиться по курсу или к семинарским занятиям, то и другое совместимо?»46. Другими словами, для него подготовка к семинарскому занятию и к экзамену по лекционному курсу — два непересекающихся вида учебных работ.

44. Там же. Л. 5.

45. Там же. Л. 9.

46. Там же.
17

При кафедре древнего мира ЛИФЛИ также действовала аспирантура, о которой известно еще меньше информации. Одним из защитившихся здесь аспирантов стал Лев Львович Раков. Он поступил в аспирантуру в 1930 г. после окончания факультета языковедения и материальной культуры ЛГУ. В начале 1930-х гг. статус аспирантов еще не был четко определен. Во многом этим было обусловлено отсутствие общего плана их подготовки, специальных занятий, четких сроков обучения. Для исправления ситуации только в 1932 г. стали предпринимать меры. В частности, ввели индивидуальные планы аспирантов, твердое расписание, формы учета их работы, а персональную ответственность за подготовку кадров высшей квалификации возложили на научных руководителей47. Последнее свидетельствует о незавершенности процесса выработки представлений о системе аспирантуры в эти годы: мера по введению «персональной ответственности» выглядит, скорее, как временная. Так или иначе, заметим, что до этих преобразований вся подготовка аспирантов оказывалась факультативной. Так, например, в ГАИМК проводились сотрудниками специальные занятия по чтению древних авторов, там же на специальных занятиях прививались исследовательские навыки.

47. ЦГАМ ЦХД после 1917 г. Ф. 2378. Оп. 1. Д. 2. Л. 12.
18

В связи с вышесказанным, качество аспирантских работ, в особенности, по древней истории, оставляло желать лучшего. Обращает на себя внимание срок, за который была выполнена Л. Л. Раковым диссертация «К проблеме разложения рабовладельческой формации» — около двух лет. 23 октября 1932 г. состоялось заседание кафедры истории древнего мира ЛИФЛИ в присутствии представителей дирекции, преподавательского состава, аспирантов, студентов, посвященное защите аспирантской диссертации48. Оппонентами выступили — С. И. Ковалёв (он же научный руководитель) и медиевист Н. Н. Розенталь. Кафедра постановила признать работу «вполне удовлетворительной», на основании чего принято решение ходатайствовать об ученом звании старшего научного сотрудника для Л. Л. Ракова49 (система ученых степеней тогда еще не была воссоздана). Именно с публикацией этой диссертации в «Известиях ГАИМК» связана детективная история, рассказанная С. Я. Лурье. Изначально в подготовленной для журнала статье содержался вывод о неспособности рабских восстаний перейти в революцию. Но ночью 20 февраля, по воспоминаниям Льва Львовича, «его разбудили и предложили с рассветом немедленно явиться в ГАИМК»50. Дело в том, что накануне выступил И. В. Сталин с тезисом о революции рабов, сокрушившей рабовладельческую формацию — стало ясно, что выпускать статью с прежним выводом не представляется возможным. Пришлось спешно заменять последнюю страницу статьи51. Насколько описанная история является реальной, судить сложно (особенно учитывая тяжелый характер самого Лурье), но, думается, ей С. Я. Лурье стремился изобразить отношение к науке и научному творчеству нового поколения ученых, к коим принадлежал, по мнению мемуариста, и автор злосчастной статьи и в целом, ученики С. И. Ковалёва. О том, что данная история имела некоторые основания, есть косвенные сведения из воспоминаний сына Л. Л. Ракова, характеризовавшего занятия своего отца антиковедением следующим образом: «Это был типичный брак без любви: он не испытывал к античности решительно никаких чувств, кроме глубокого равнодушия. Помню, как в шутку он даже говорил, что ни за что не может поверить, как это люди, не знавшие не только мундиров и шпор, но даже обыкновенных штанов, могли создать великую культуру»52.

48. Именно таким образом называлась тогда работа данного типа, до введения учёных степеней. В 1937 г. Л. Л. Ракову присудили уже учёную степень кандидата исторических наук без защиты диссертации.

49. РА ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 3. Д. 548. Л. 13.

50. Лурье Я. С. История одной жизни. СПб., 2004. С. 133.

51. Там же. С. 134.

52. Лев Львович Раков. Творческое наследие. Жизненный путь / авт.-сост. А. Л. Ракова. СПб., 2007. С. 39.
19

О других аспирантах информация отрывочна. Есть, например, сведения о В. П. Лисине, который закончил исторический факультет ЛИФЛИ в 1935 г., далее — поступил в аспирантуру этого же института, но потом в связи с ликвидацией ЛИФЛИ был переведен в аспирантуру ЛГУ. Сохранилось ходатайство в Наркомпрос С. И. Ковалёва, научного руководителя В. П. Лисина, о продлении срока аспирантуры своего подопечного. Показательна аргументация автора письма: для окончивших ЛИФЛИ (sic!) выделенных для подготовки диссертации три года недостаточно53. Очевидно, к середине 1930-х гг. сами требования к квалификационным работам данного уровня возросли. Аспиранты, обучавшиеся в вузах еще по старым правилам и учебным планам, не в состоянии были выполнить появляющиеся новые стандарты. На кафедре Истории Древней Греции и Рима и в Ученом совете ЛГУ находились уже профессора старой формации, такие как С. А. Жебелёв и С. Я. Лурье (коих не было в ЛИФЛИ). Первый из них проводил занятия с аспирантами, оба выступали оппонентами на защитах кандидатских и докторских работ. Возникшая связь с дореволюционным поколением мгновенно привела к росту требований к диссертациям. В результате возникла необходимость более фундированной подготовки как студентов, так и аспирантов. Именно поэтому процедуру диспута многие претенденты на ученую степень пытались обойти и получить искомую квалификацию «за совокупность трудов»54. Статистические данные свидетельствуют о малом количестве защит после аспирантуры в рассматриваемое время. В 1938 гг. аспирантуру исторического факультета ЛГУ окончило 28 человек, из них защитились всего лишь 3 человека. Полное непонимание ситуации демонстрирует партсобрание, на которых слышны восклицания: «На что тратятся огромные государственные средства и кто отвечает за такую антигосударственную политику»55.

53. ЦГА СПб. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 11. Л. 16.

54. О чем сообщает, в частности, С. А. Жебелёв: Жебелёв С. А. Ученые степени в их прошлом, возрождение их в настоящем и грозящая опасность их вырождения в будущем [Публикация И. В. Тункиной] // Очерки истории отечественной археологии / сост. А. А. Формозов. Вып. III. М., 2002. С. 146—192.

55. ЦГАИПД. Ф. 984. Оп. 5. Д. 25. Л. 77.
20

В МИФЛИ, где ситуация с подготовкой кадров высшей квалификации на середину 1930-х гг., была схожей, стремились исправить сложившуюся ситуацию путем введения в учебный план аспирантов общих курсов. Об этом свидетельствует учебный план по подготовке аспирантов-медиевистов (к сожалению, план для антиковедов отсутствует): помимо древних и иностранных языков, палеографии, он содержит общий курс по Истории средних веков, Истории Римской империи, Источниковедению, Историографии56. По антиковедческой аспирантуре нам известны лишь некоторые фамилии тех, кто там обучался. Так, в 1938 г. туда поступили О. Б. Алесковская, В. П. Рыжкова, М. Ю. Уманский. Их судьба осталась неизвестной.

56. ЦГАМ ЦХД после 1917 г. Ф. 2378. Оп. 2. Д. 251. Л. 1 об.
21

Завершая статью, заметим, что ни МИФЛИ, ни ЛИФЛИ так и не стали антиковедческими центрами. Не случайно, на страницах архивных материалов встречаются упоминания о неудовлетворительном выполнении плана научно-исследовательских работ, об отсутствии развития научной составляющей кафедр, о прекращении деятельности студенческих кружков. Появление рассмотренных институтов было связано с определенным политическим и экономическим контекстом развития страны, когда львиная доля ресурсов брошена была на развитие технических, математических и естественно-научных специальностей. Средоточие в МИФЛИ и ЛИФЛИ лучших гуманитарных кадров оказалось вполне естественным следствием реформ в образовательной сфере. Вероятнее всего, после восстановления исторических факультетов в 1934 г., весь свой потенциал, педагогический и научный, профессора направили на развитие МГУ и ЛГУ, с которыми для них были связаны лучшие традиции научных школ.

References

1. V tom dalekom IFLI: vospominaniya, dokumenty, pis'ma, stikhi, fotografii / sost. A. Kogan i dr. M., 1999.

2. Valk S. N. Istoricheskaya nauka v Leningradskom universitete za 125 let // Trudy yubilejnoj nauchnoj sektsii. Sektsiya istoricheskikh nauk / otv. red. A. I. Molok. L., 1948. S. 3—79.

3. Verchenko M. A. Vosstanovlenie istoricheskogo fakul'teta i ego rol' v bor'be za podgotovku kadrov istorikov-marksistov // Iz istorii Moskovskogo universiteta. 1917—1941: Sb. st. / pod. red. E. N. Gorodetskogo, M. E. Najdyonova, M. I. Stishova. M., 1955. S. 259—286.

4. Ganzhintsev L. Moskovskij universitet i vekhi ego razvitiya // Front nauki i tekhniki. 1935. № 9. S. 31—38.

5. Gintsberg L. I. Moi bestsennye nastavniki // Otechestvennaya istoriya. 2000. № 2. S. 154—163.

6. Gruzdinskaya V. S., Klyuev A. I., Metel' O. V. Ocherki istorii institutsional'noj struktury sovetskoj istoricheskoj nauki 1920-kh — 1930-kh gg. Omsk, 2018.

7. Zhebelyov S. A. Uchenye stepeni v ikh proshlom, vozrozhdenie ikh v nastoyaschem i grozyaschaya opasnost' ikh vyrozhdeniya v buduschem [Publikatsiya I. V. Tunkinoj] // Ocherki istorii otechestvennoj arkheologii / sost. A. A. Formozov. Vyp. III. M., 2002. S. 146—192.

8. Klyuev A. I., Metel' O. V. Ehtapy stanovleniya institutsional'noj struktury sovetskoj istoricheskoj nauki (konets 1910-kh — 1930-e gg.) // Ocherki istorii institutsional'noj struktury sovetskoj istoricheskoj nauki 1920-kh — 1930-kh gg. Omsk, 2018. S. 10—44.

9. Lev L'vovich Rakov. Tvorcheskoe nasledie. Zhiznennyj put' / avt.-sost. A. L. Rakova. SPb, 2007.

10. Lur'e Ya. S. Istoriya odnoj zhizni. SPb., 2004.

11. Man'kovskaya I. L. Moskovskij universitet v bor'be za sozdanie kadrov sovetskoj intelligentsii v gody pervoj pyatiletki // Iz istorii Moskovskogo universiteta. 1917—1941: Sb. st. / pod. red. E. N. Gorodetskogo, M. E. Najdyonova, M. I. Stishova. M., 1955. S. 220 — 258.

12. Mukhin I. N. K istorii MIFLI // «Buduschego net i ne mozhet byt' bez nauk…»: pamyati professora Moskovskogo universiteta Mikhaila Gerasimovicha Sedova. M., 2005. S. 158—296.

13. Polyakov Yu. A. Minuvshee: Fragmenty: Vospominaniya istorika. M., 2011.

14. Frejdenberg O. M. Kafedra klassicheskoj filologii: materialy k 120-letiyu universiteta // Filologicheskij fakul'tet Sankt-Peterburgskogo gosudarstvennogo universiteta: materialy k istorii fakul'teta. SPb., 2000. S. 105—109.

15. Khoroshenkova A. V. Istoriya gosudarstvennoj politiki v oblasti vysshego istoricheskogo obrazovaniya v SSSR 20-kh — 30-kh gg. XX v. // Vestnik Volzhskogo universiteta im. V. N. Tatischeva. 2012. № 4. S. 171—178.

16. Sharapov Yu. P. Litsej v Sokol'nikakh. Ocherk istorii IFLI — Moskovskogo instituta istorii, filosofii i literatury imeni N. G. Chernyshevskogo. M., 1995.