Unification of Narrative and Freedom of Scholarship in the Post-War Soviet Historiography of Antiquity
Table of contents
Share
Metrics
Unification of Narrative and Freedom of Scholarship in the Post-War Soviet Historiography of Antiquity
Annotation
PII
S207987840008231-3-1
DOI
10.18254/S207987840008231-3
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Sergey Krikh 
Affiliation: Dostoevsky Omsk State University
Address: Russian Federation, Omsk
Abstract

The first part of the article is primarily theoretical. Author states that after-war stage in history of Soviet historiography was time of normalization of the Soviet historical narrative. Additionally the author gives main markers to measure the degree of freedom in scholar’s texts (risky new ideas, comfort of expressions, quality of discussion). The next part is devoted to analysis of the image of ideal Soviet textbook in Ancient history in the postwar historians vision. This ideal textbook was supposed to be accurate combination of objective facts with minimum of emotions and personal views of historical process. The third part of article was the story about Soviet postwar monographs in Ancient history. Author argues that at this time two types of monographic narrative were strengthened: historical-publicist and Marxian-positivist. The final part of the article is devoted to the justification of the reasons for the exhaustion of both types of narration, given mainly on the material of the first two volumes of the “World History”.

Keywords
historiography, postwar history of scholarship, history of the Ancient World, unification of narrative
Received
03.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
62894
Number of purchasers
1
Views
39
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1 Становление советской исторической науки знало драматическую стадию ускоренного нормотворчества, пик которой пришелся на середину и конец 1930-х гг. Это время обречено привлекать к себе внимание исследователей, поскольку внутренние тенденции развития исторической науки были именно в эти годы многократно усилены воздействием общих изменений в политической и культурной жизни советского общества, которые характеризовались и вспышкой насилия, и ростом неопределенности в отношении судеб огромного количества людей. Как и в других общественных сферах, в науке это отразилось в жестокой конкуренции за лидерство, которое означало в данном случае признание за победителями права считаться адекватными представителями марксистской теории. У признания этого могло быть несколько форм (вклад в решение локальной исторической проблемы, создание концепции или конкретного научного труда), но оно в любом случае повышало уверенность ученого в своей судьбе и чаще всего быстро и заметно воплощалось в прогрессе его карьеры и росте материального благополучия. Результат этих потрясений был тоже вполне очевидным: вместо расколотого (а иногда разреженного) состояния 1920-х гг. с разнообразием нестабильных научных институций и разнообразных форм сосуществования «старых» ученых с «новыми» партийными деятелями, советская наука оформилась как централизованная институциональная структура, представляющая целостное сообщество ученых, знающих, как писать «правильно» и заведомо лояльных любому решению партийной верхушки. Соответственно, насущной задачей для такого сообщества становилось закрепление, нормализация достижений пройденной стадии формирования, установление тех правил игры, которые в итоге должны были привести к понижению конфликтности и росту предсказуемости в жизни научных структур.
2 Говоря о стадиях в развитии науки, я вынужден вначале обратиться к теоретической стороне вопроса. В советское время обсуждение периодизаций было отдельной увлекательной задачей для исследователей практически в любой сфере истории. Сейчас это воспринимается часто уже как излишество, но непредвиденным следствием такого отношения стало имманентное утверждение советских периодизаций (при забвении советских принципов периодизирования). Таким образом, исследователи до сих пор не видят существенной проблемы в том, что периодизация советской науки прямо отражает периодизацию советской политической истории. Простая смена оценок (позитивных на негативные или наоборот) не меняет принципиально ничего по сравнению со старым подходом: мы в любом случае будем стараться распределить материал между вехами революции, войны, «оттепели», «застоя», «перестройки». А это, в свою очередь, многократно усиливает тенденцию к сведению перемен в воззрениях (а точнее — в произведениях) историков к отражению политических изменений — что и является в сущности методом советско-марксистской истории науки.
3

Конечно, критикуя такой подход, я совсем не собираюсь декларировать ничтожность внешних (по отношению к науке) факторов. Но если исходить из того, что наука является особой подсистемой — и, при всех поправках, являлась таковой и в советском обществе1, в таком случае следует говорить о том, что воздействие внешних импульсов различается в зависимости от того, каким образом они обрабатываются и преобразуются во внутренние. Распространенный взгляд на советскую науку исходит из того, что внешнее воздействие — прежде всего, со стороны политической подсистемы — было настолько сильным, что фактически сметало любые преграды на своем пути, а потому учитывать внутренние факторы фактически нет необходимости2. Однако специфика любой общественной подсистемы такова, что никакое высказывание в ней не станет в достаточной мере удачным (то есть, убедительным, действенным), если не будет соответствовать ее внутренним характеристикам и установкам. Если внешний импульс окажется слишком сильным, он может сломать или дестабилизировать подсистему, но не сможет изменить ее дискурс до тех пор, пока она не будет в состоянии этот импульс преобразовать.

1. О различных взглядах на этот вопрос см.: Крих С. Б. Феномен периферийности в советской историографии // Вопросы истории. 2017. № 10. С. 169. Прим. 2.

2. Отчасти невольно продвижению этого взгляда способствовал знаменитый сборник: Советская историография / под. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996.
4 Что же касается внутренних механизмов научной подсистемы, то они тоже не возникают сами собой и не остаются неизменными в каждом конкретном историческом случае. Это означает как то, что мы не можем автоматически прогнозировать тип и последствия обработки внешних импульсов без учета специфики конкретной научной подсистемы (которая отнюдь не сводится к понятию «национальная историография»), так и то, что наука не может мгновенно обработать внешние импульсы — точнее, скорость обработки понижает ее качество. К тому же скорость реакции на внешние факторы будет отличаться у разных ученых (и научных течений).
5

Применительно к вопросу о периодизации вышесказанное означает, во-первых, что нет возможности безупречно датировать окончание одной стадии научного развития и начало другой; во-вторых, что наиболее надежным маркером изменений в научной подсистеме будут изменения в производимом ей нарративе, который и являет собой легитимированную в данном сообществе форму высказываний. Если исходить из того, что основным достижением ранней стадии советской исторической науки было рождение принципов унификации нарратива, то на стадии нормализации речь шла об их закреплении и приведении в соответствие с наличествующими принципами научности. Основное течение этого процесса я предлагаю обозначить в пределах 1940-х — 1950-х гг. Без сомнения, идеологические кампании 1940-х гг. этот процесс замедлили3, а события 1953 и 1956 гг. ускорили, но ни одна из этих дат не является рубежной для тех перемен в нарративе, которые происходили в это время.

3. Скажем, если в 1946 г. определенно заявлялось, что «политическое единство, созданное Римской империей, было гораздо более прочным и глубоким, чем единство, созданное эллинизмом» (О некоторых проблемах истории античности // ВДИ. 1946. № 3. С. 8), то после сталинского высказывания в 1950 г., согласно которому «империя Цезаря», как и империя Александра «не имели своей экономической базы и представляли временные и непрочные военно-административные объединения» (Сталин И. Относительно марксизма в языкознании // ВДИ. 1950. № 2. С. 7), историки опять были вынуждены изображать древние империи более примитивными образованиями, чем это представлялось исходя из наличествующих знаний: За творческое обсуждение проблем древней истории // ВДИ. 1951. № 1. С. 13.
6

Связано это было с тем, что многие факторы, обеспечившие движение к нормализации, были к тому времени уже объективными (то есть, не зависели от воли современников): кроме указанного выше стремления к понижению конфликтности, следует также назвать утверждение в науке нового поколения — условно говоря, первых выпускников советских истфаков (в том числе, буквально поступивших в 1934 г.), а кроме того, возросшую после II Мировой войны международную роль Советского Союза, которая требовала от советской науки соответствия высокому статусу ведущей социалистической державы4. Позже эти процессы будут усилены отказом от «чисток», возвращением из лагерей и ссылок репрессированных ученых, а также цементированием «социалистического лагеря».

4. Задача «превзойти достижения зарубежной науки» была четко поставлена и дополнялась соображениями о росте числа «прогрессивных ученых» за рубежом: О некоторых проблемах истории античности. С. 3; За творческое обсуждение проблем древней истории. С. 9.
7

Именно в этом контексте уместно определять проблему соотношения свободы научного творчества и унификации исторического нарратива как одну из центральных при изучении описанного выше этапа научной нормализации. Когда я говорю о свободе научного творчества, то имею в виду не абстрактно-этическое измерение вопроса, а вполне исследуемую социологически категорию. В ней можно выделить следующие параметры: рискованность идей — возможность ученого ставить и решать те научные проблемы, которые кажутся ему важными и интересными даже в том случае, если они не вполне приемлемы для большей части научного сообщества; комфортность высказывания — возможность формулировать результаты исследований в рамках приемлемого, но не однообразного по меркам научного сообщества стиля; качество обсуждения — степень адекватности реакции научного сообщества на вызывающие идеи, готовность рассматривать их в рамках научного спора, не выводя в пространство осмеяния или угроз5.

5. Типологию научного спора с иерархией понятий я предлагаю в других работах: Крих С. Б. И. М. Дьяконов против В. В. Струве: полемика на полях Шумера // ВДИ. 2016. № 4. С. 1013; Крих С. Б., Метель О. В. Советская историография древности: структуры, люди, идеи. Путеводитель по советской науке о древней истории. М., 2019. С. 93—94.
8 Очевидно, что и особенности унификации, и стремление к нормализации уместнее всего оценивать на примере тех трудов, которые считались самим ученым сообществом знаковыми. Поэтому ниже я сосредоточусь на нескольких таких примерах, частично уже изученных историками науки (что облегчает мою задачу): учебниках для университета (особенно на том, который был написан В. С. Сергеевым), важнейших монографиях периода (особенно на созданных А. Б. Рановичем, Н. А. Машкиным и Е. М. Штаерман) и первых томах «Всемирной истории», посвященных древности.
9

История советских учебников для высших учебных заведений — по большей части история поисков, не слишком удачных. Тем не менее, учебник В. С. Сергеева по истории Древней Греции относится к числу долгое время переиздаваемых и признанных достижений советского времени: фактически, он продержался в системе образования с середины 1930-х до конца 1960-х гг. Его доработка была отмечена знаковым обсуждением на кафедре истории древнего мира МГУ 1949 г.6, произведенным на волне бдительности, которую подняла кампания против космополитов (одной из жертв которой стала научная карьера С. Я. Лурье). Следует сразу уточнить, что это заседание не было единственным или даже решающим — в ближайшие годы будут проведены и другие подобные обсуждения, а также опубликован целый ряд рецензий как на учебник Сергеева, так и на учебники по истории Древнего Востока В. И. Авдиева, истории Древнего Рима Н. А. Машкина, его же совместно с Д. Г. Редером пособие по истории древнего мира, курс лекций С. И. Ковалёва и, наконец, учебник по истории древнего мира для педагогических институтов под редакцией В. Н. Дьякова и Н. М. Никольского. Все они в итоге были признаны в разной степени неудовлетворительными, а учебник Сергеева предлагалось и вовсе заменить новым7 — что не помешало ему не только миновать пертурбации 1950-х гг., но и выйти новым изданием в 1963 г.

6. Начальное выступление Н. Н. Пикуса было отредактировано и опубликовано: Пикус Н. Н. [Рец.:] В. С. Сергеев. История древней Греции. М., 1948 // ВДИ. 1949. № 3. С. 110—119. Сейчас, благодаря недавней находке сотрудников кафедры истории древнего мира МГУ, у нас есть и правленая стенограмма практически всего обсуждения: Бугаева Н. В., Ладынин И. А. «Наш учебник по древней истории выдержит экзамен…». Заседание кафедры древней истории исторического факультета МГУ и сектора древней истории Института истории АН СССР 22 марта 1949 г. // Вестник университета Дмитрия Пожарского. 2016. № 2 (4). С. 187—282.

7. См.: За творческую разработку вопросов экономики рабовладельческого строя // ВДИ. 1953. № 1. С. 21; За высокий уровень учебников по истории античности // ВДИ. 1953. № 2. С. 12, 15.
10 Учебник В. С. Сергеева, тем самым, оказался жизнеспособным текстом — и это несмотря на то, что его автор скоропостижно скончался еще в 1941 г., до начала войны, учебник же для издания 1948 г. дорабатывался Н. А. Машкиным и А. В. Мишулиным (при этом все три автора были специалистами по Риму, а не по Греции). Поскольку сейчас опубликована подробная стенограмма обсуждения, ее анализ позволяет дополнить рецензии тех лет и увидеть, какие же претензии высказывались к текстам учебников со стороны историков послевоенного времени.
11 Не имея цели утомлять читателя подробным изложением содержания всех рецензий или даже суммированием всех высказанных в них замечаний, я выделил базовые идеи, которые многократно повторялись в подавляющем большинстве рецензий и обсуждений, и, при некоторых индивидуальных отличиях, позволяют говорить о тех типичных тезисах, которые разделялись историческим сообществом в указанные временные рамки. Перечисление по пунктам не имеет в виду строгой их иерархии и дано лишь для облегчения восприятия.
12

1. Непохожесть на буржуазных историков. Эта характеристика настолько важна, что достойна быть указанной первой. Мне уже приходилось писать о том, что через этот концепт советская наука буквально определяла себя8, а в конце 1940-х гг. это было еще и усилено кампаниями по борьбе с низкопоклоноством перед Западом и по борьбе с космполитизмом. «На фронте древней истории борьба идет между советским миром и миром капиталистическим не менее острая, чем других областях идеологии. Этого во введении не чувствуется. Введение должно быть более актуализировано и написано с более классовых позиций»9. Само собой, что совпадение в оценках с зарубежной наукой является очевидным недостатком10.

8. Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013. С. 136.

9. Бугаева Н. В., Ладынин И. А. «Наш учебник по древней истории выдержит экзамен…» С. 249. Пусть читателя не смущает шероховатость высказываний, отраженная во фразах вроде «более классовые позиции»: поскольку перед нами стенограмма, она иногда передает то, как формулировали замечания во время повседневного научного общения, что обладает своей ценностью. Аналогичный совет: «говоря о книге Ростовцева, следовало бы более наглядно показать, как он фальсифицирует историю Римской империи». Штаерман Е. М. [Рец.:] Н. А. Машкин. История древнего Рима. Учебное пособие для исторических факультетов университетов и педвузов. М., 1947 // ВДИ. 1949. № 3. С. 123.

10. Оно могло быть усмотрено в совсем неожиданных местах: «На стр. 19 автор заявляет даже, что “внутренняя борьба подорвала внешнее могущество Египта, сделала его бессильным в борьбе с хеттами”. Таким образом, вместо того, чтобы подчеркивать прогрессивное значение народных движений в древности и показывать, что подавление их ведет к ослаблению государства и к потере им независимости, автор вслед за буржуазными историками обвиняет в этом народные массы, борющиеся против угнетения». Ленцман Я. [Рец.:] Н. А. Машкин, Д. Г. Редер. История древнего мира, учебно-методическое пособие для студентов-заочников исторических факультетов педагогических институтов. М., 1948 // ВДИ. 1949. № 3. С. 137. Схожий пример — упрек в том, что С. И. Ковалёв повторил характеристику Клодия, данную Моммзеном, дополненный императивом: «Историк-марксист должен вдумываться внимательнейшим образом в положения, выдвигаемые различными буржуазными авторами, и резко критически относиться к концепциям буржуазных историков…». Бокщанин А. Г. [Рец.:] С. И. Ковалёв. История Рима. Л., 1948 // Там же. С. 133.
13 Самый простой способ быть непохожим — прямое отторжение, поэтому рецензенты неизменно рекомендуют заострить критику буржуазных теорий, причем речь почти всегда идет не о содержательной, а о стилистической стороне дела. Обычная критика, направленная на анализ трудов зарубежных авторов, аттестуется как излишний академизм (и это — отрицательная характеристика!), соответственно, предлагается использовать более энергичную лексику, надо думать, сходную с публицистической руганью 1930-х гг. Симптоматично при этом как то, что это пожелание высказывается, так и то, что оно оказывается по преимуществу нереализованным в советском научном нарративе послевоенного периода.
14

2. Враждебность «модернизаторской терминологии», дополненная подозрением по отношению к любой исторической аналогии. Тщательность, с которой советские историки следят за словоупотреблением в этом аспекте, может показаться достойной лучшего применения, но в данном случае это также черта времени. Если принципиальные моменты терминологической строгости были открыты еще в 1930-е гг., то сейчас достойной задачей выглядит наибольшее совершенствование текстов в смысле изгнания из них «не тех» слов и «нелегитимных» сопоставлений. Иногда достаточно небольшой коррекции: Н. Н. Пикус критикует новое издание Сергеева за то, что Фемистокл, оказавшийся в конце жизни у Ахеменидов, был назван «вассалом персидского царя» и хвалит замену характеристики Панафинейского праздника как «национального» на «общенародный»11. Рецензенты считают важным указать даже на такую погрешность стиля против истины, как утверждение о том, что Вторая Пуническая война была «борьбой за мировое господство»12.

11. Бугаева Н. В., Ладынин И. А. Указ. соч. С. 209, 207. Если назвать городских предпринимателей в эллинистическом мире не «буржуазией» (как пресловутый Ростовцев), а «деловыми кругами греческого населения», как Машкин, то это тоже не вызовет претензий рецензента: Ковалёв С. И. [Рец.:] Н. А. Машкин. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.; Л., 1949 // ВДИ. 1950. № 2. С. 143. Последний пример взят из рецензии на монографию, но, как будет пояснено ниже, принципиальных отличий в замечаниях не было.

12. Бокщанин А. Г. Указ. соч. С. 131.
15

Аналогии не то чтобы считаются нелегитимными — так, С. И. Ковалёву нравится характеристика Машкиным цезаризма по аналогии с характеристикой бонапартизма13, — но они неизменно находятся в зоне риска: даже сопоставление лаой и колонов может показаться рецензенту недопустимым14.

13. Ковалёв С. И. [Рец.:] Н. А. Машкин. Принципат Августа... С. 142.

14. Бугаева Н. В., Ладынин И. А. Указ. соч. С. 216. Замечательно и обоснование: «Сравнение эллинистических производителей с римскими колонами неудачно, потому что римский колонат — явление более позднее».
16 3. Необходимость полноценно учитывать указания «классиков марксизма-ленинизма» относится уже к позитивной части представлений о хорошем учебнике. Правда, и здесь чаще всего рецензенты ищут (и находят) то, что могло быть учтено, но не было. Можно сказать, что эта характеристика реализуется в двух основных тенденциях: отыскание в уже сложившемся каноне трудов теоретиков марксизма тех фраз и слов, которые прямо или косвенно относятся к трактуемой теме, и — учет недавних высказываний политических лидеров (до 1953 г. — почти исключительно Сталина с некоторыми добавлениями в виде выступлений А. А. Жданова и В. М. Молотова).
17

Первая тенденция требовала известной тонкости мышления и склонности к установлению связей между нередко второстепенным высказыванием и целостной теорией. Рецензенты дотошно выискивали неучтенные указания теоретиков15, отмечали, что недопустимо, к примеру, цитировать только буржуазного историка по тому вопросу, по которому высказывался «классик»16, крамолой могло считаться и недостаточно полное или неточное цитирование17. В отдельном случае — рецензент был из провинции и, очевидно, сохранил склонность к острым формулировкам — недостаточное внимание к роли «классиков» могло вызвать практически истерику: «в историографической главе даже не упоминается о роли товарища Сталина, а о вкладе самого В. И. Ленина также умалчивается. Просто диву даешься, как могли не заметить такого коренного порока, столь вопиющей аполитичности редакторы, Министерство высшего образования, принявшее рукопись к изданию, Госполитиздат, рецензенты и другие»18.

15. Например: Ленцман Я. Указ. соч. С. 139; Бенклиев С. [Рец.:] Н. А. Машкин, История древнего Рима, Госполитиздат, 1949 // ВДИ. 1952. № 1. С. 114.

16. Там же. С. 112: «автор почему-то умолчал об оценке диктатуры Суллы, данной Марксом, но привел слова Моммзена».

17. Голубцова Е. С. [Рец.:] С. И. Ковалёв. История Рима. Л., 1948 // ВДИ. 1952. № 4. С. 64; Бенклиев С. [Рец.:] В. С. Сергеев. История древней Греции. М., 1948 // ВДИ. 1952. № 2. С. 134.

18. Там же. С. 136.
18

Вторая тенденция допускала более прямолинейное соединение цитаты и трактовки исторического факта, поскольку в деле реакции на высказывания политиков скорость была важнее безупречности. Здесь рецензенты шли еще более простым путем: отмечали те места в учебниках, которые следует переработать с учетом недавних обновлений в партийном цитатнике. В послевоенные годы важно было подчеркивать открытия русской дореволюционной и советской науки, их приоритет перед зарубежной в любых вопросах, по которым его можно хоть как-то обосновать; пропагандировать патриотизм — как минимум, на примере защиты греками своих полисов от персов; порицать теорию Марра (с 1950 г.) и так далее19.

19. Например, раз уж Сталин говорил об «империи Цезаря», предлагалось начинать периодизацию римской имперской истории с мероприятий диктатора: Тарков П. Н. [Рец.:] Н. А. Машкин. История древнего Рима. М., 1949 // ВДИ. 1951. № 4. С. 129.
19 При этом статус высказываний, которые учитывали текущие высказывания политиков, осознавался как невысокий. Конечно, это никогда не высказывалось напрямую, но стенограмма обсуждения учебника Сергеева сохранила следы такого отношения. Отметив, что О. Н. Юлкина быстро меняет свою позицию в зависимости от обстоятельств, К. К. Зельин уточнил: «Я отнюдь не ставлю Вам это в упрек, потому что времена меняются, и оценка Алкивиада тоже меняется»20.
20. Бугаева Н. В., Ладынин И. А. Указ. соч. С. 259.
20

4. Усреднение, относящееся как к вопросам расположения материала, так и к оценочным суждениям. Объем должен быть распределен равномерно, сообразно значимости вопроса21 и без скидок на личные пристрастия автора учебника. Слишком эмоциональные высказывания за пределами критики буржуазной науки и восхваления марксистской методологии аттестуются как неуместное морализаторство: «Не уточнен также вопрос о суверенитете народа при Гае Гракхе, что было более важно, чем приводить слащавую легенду о рабе, который не мог перенести смерти своего господина»22. Цитаты из источников, приведенные только ради эффектности их содержания, рекомендуется удалить23. Сюда же примыкают и советы добавить информацию, которая будет отражать внимание к недавним указаниям партийного начальства: больше писать о древней истории территорий, входящих в СССР, более яростно критиковать Платона (в свете «философской дискуссии»). Тем самым, учебник видится не как целостный текст, а как комбинация в принципе единообразных деталей, авторам же вменяется в обязанность лишь аккуратное нанизывание их на единую нить повествования.

21. Так, в учебнике Машкина восстанию в Иудее отведено в три раза больше места, чем восстанию Цивилиса (Тарков П. Н. Указ. соч. С. 129), а описание восстаний Спартака и Катилины заняло одинаковый объем (Бенклиев С. [Рец.:] Н. А. Машкин, История древнего Рима… С. 115) — то и другое осуждается.

22. Тарков П. Н. Указ. соч. С. 129. Ср.: Там же. С. 127; Голубцова Е. С. Указ. соч. С. 65.

23. Бугаева Н. В., Ладынин И. А. Указ. соч. С. 215.
21

5. Фактология. Советская историография настолько серьезно восприняла упрек в социологизаторстве, высказанный ей в 1930-х гг., что теперь мучительно искала формулу, при которой бы в нарративе непротиворечиво сочетались сильная фактология и сильная теоретизация. Факты должны быть изложены по возможности полно: «От студентов следует требовать знания имен всех римских царей»24. При этом толкование не должно отдаваться на волю читателя: «Не объясненных, хотя бы гипотетически, фактов в учебнике не должно быть»25.

24. Ленцман Я. Указ. соч. С. 139. Напомню, речь идет о пособии для заочников педагогических институтов.

25. Ковалёв С. И. [Рец.:] Н. А. Машкин. История древнего Рима. М., 1949 // ВДИ. 1952. № 4. С. 58.
22

Факты и воспринимаются как минимальные единицы, из которых составляются периоды повествования, собираемые автором по принципу конструктора. Ни эмоциональность, ни теоретизация не изгоняются из текста учебника полностью, но им отведено свое место и свой предел яркости. В общем, лучше просто давать правильные марксистские характеристики, чем увлекаться красотами стиля, интересными совпадениями или неожиданными наблюдениями26.

26. Несмотря на все претензии к точности изложения исторических фактов, именно это позволяло учебнику В. И. Авдиева производить в целом благоприятное впечатление на большинство рецензентов: Никольский В. К., Редер Д. Г., Постовская Н. М. [Рец.:] В. И. Авдиев. История древнего Востока. Л., 1948 // ВДИ. 1949. № 3. С. 102—109; Меликишвили Г. А., Рубинштейн Р. И., Ильин Г. Ф., Симоновская Л. В. [Рец.:] В. И. Авдиев. История древнего Востока / Изд. 2-е, перераб. и дополн. М., 1953 // ВДИ. 1954. № 3. С. 76—85. Иной подход (при сохранении политеса): Лурье И. М., Дьяконов И. М. [Рец.:] В. И. Авдиев. История древнего Востока. Л., 1948 // ВДИ. 1950. № 1. С. 116—133.
23 Как видно, идеальный учебник в представлениях рецензентов конца сталинского времени получается шаблонным и скучным произведением; даже если некоторые из рецензентов оказываются мягче в требованиях или оригинальнее в критике, общий читательский запрос со стороны научно-преподавательского сообщества ориентируется на совсем не привлекательный образ. Что еще более важно, элементы этого же образа транслируются как в рецензиях на монографические исследования, так и во время обсуждения проспекта издания «Всемирной истории», первые два тома которой относились к древности. Но рисуемый рецензентами образ нельзя автоматически переносить на сами произведения, выходившие из печати. Как обстояло дело с ними?
24 На исходе 1940-х гг. создаются книги, авторы которых уже заняли достойное место в советской науке и, более того, относились к категории ученых, которые добились серьезных позиций исключительно в советской системе образования: речь идет об А. Б. Рановиче и Н. А. Машкине. Их книги, вышедшие в конце их жизненного пути (у Рановича — посмертно) ознаменовали ту нормализацию, которая была достигнута по результатам становления сталинской науки. При этом, несмотря на ряд знаковых совпадений, эти работы написаны по-разному.
25

Книга Рановича «Эллинизм и его историческая роль» являет собой облагороженный вариант историко-публицистического нарратива, который в своих радикальных формах столь ярко заявил о себе именно в 1930-е гг. С этой точки зрения можно не удивляться тому, что исследователь, ранее занимавшийся иудаизмом и христианством, несколько неожиданно обратился к новой теме — историко-публицистический подход в советском историческом нарративе был построен не столько на долгом самостоятельном изучении темы, сколько на расстановке правильных акцентов в ней и критике неправильных — для того и другого следовало использовать в качестве положительного заряда марксистскую теорию, а в качестве отрицательного — труды предшественников. Уровень такого типа повествования достигается за счет эрудиции автора и широкого знакомства с литературой, что действительно отличается от работ 1930-х гг., которые могли являть собой отклик на одну базовую монографию «буржуазного» историка27.

27. Недельский В. И. Революция рабов и происхождение христианства. М.; Л., 1936. Точкой оттолкновения здесь является «Социально-экономическая история Римской империи» Ростовцева. К счастью, это все-таки исключительный пример.
26

По сути дела, вся книга посвящена обоснованию главного положения автора, согласно которому эллинизм — неотъемлемый этап в развитии рабовладельческой формации. Ранович, который вообще был внимательным читателем, довольно точно ухватывает из современной ему научной литературы — особенно из недавнего трехтомника Ростовцева28 — идею эллинизма как времени, которое не смогло полностью раскрыть своих потенций. Но при этом советский ученый марксизует эту идею, превращая даже незавершенность в познанную закономерность: «Понять сущность эллинизма, его подъем и падение можно только из анализа движения античной рабовладельческой социально-экономической формации. Становится ясной и историческая роль его как одного из этапов, на которых подтачивалась социально-экономическая ограниченность рабовладельческого общества, создавались, хотя и в недостаточной степени, предпосылки для более прогрессивной общественно-экономической формации»29.

28. Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Vol. I—III. Oxfrod, 1941.

29. Ранович А. Б. Эллинизм и его историческая роль. М.; Л., 1950. С. 38.
27

Чтобы читатель мог убедиться, что это определение является «рабочим», приведены три базовых примера — царства Селевкидов, Птолемеев и Македония с Грецией, остальные сообщества из схемы фактически элиминированы (здесь Ранович сознательно или нет использует построение работы, примененное Энгельсом в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства»30).

30. Энгельс, чтобы показать всемирный процесс становления семьи, использовал в виде «ключа» очерк ирокезского общества, а в виде примеров — греков, римлян, германцев. У Рановича «ключом» служит предыстория эллинизма в виде рассказа об Александре и диадохах. См. Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. С. 43, 161.
28

Знаменитый момент работы — оспаривание выводов зарубежной историографии касательно положения лаой в Малой Азии31 — иллюстрирует другую сторону «исторической публицистики» Рановича: если ошибаются М. Вебер, Ростовцев и другие, значит, правомерны утверждения самого Рановича. Причем, позицию противников приходится специально конструировать, чтобы их удалось затем убедительно разгромить. Так, Ранович первоначально утверждает, что выражение из Плутарха “επαύλεις και τετραπυργίας” (речь идет о поместьях и крепостях) Ростовцев переводит как «феодальные “замки”»32, что является слегка исправленной передачей употребленного Ростовцевым слова Burgen33, а парой строк ниже уже пишет «нет никаких оснований для толкования и перевода επαύλεις как “феодальные замки” — такого понятия в древности не существовало»34. Иными словами, включая при втором использовании словосочетания в кавычки слово «феодальные», Ранович просто приписывает его Ростовцеву «и его последователям», уже не говоря о том, что приписывает критикуемым им авторам и такое же понимание феодализма, которое есть у советского историка. Естественно, что такую точку зрения становится намного легче атаковать.

31. Ранович А. Б. Указ. соч. С. 146—158. Одним из первых ответную критику Рановича дал другой эмигрант: Коцевалов А. Античное рабство и революции рабов в советской исторической литературе. Мюнхен, 1956. С. 9—19.

32. Ранович А. Б. Указ. соч. С. 148. Причем, ученый ошибочно пишет, что «замки» — это ростовцевский перевод επαύλεις, хотя речь должна идти о τετραπυργίας. Учитывая, что во всем этом отрывке нет ссылки на страницы книги Ростовцева о колонате, где трактуется данный вопрос, предположу: это одно из тех мест, отредактировать которые Рановичу помешали болезнь и смерть.

33. Rostowzew M. Studien zur Geschichte des römischen Kolonates. Leipzig—Berlin, 1910. S. 253. При этом совершенно необязательно переводить немецкое «бург» исключительно как «замок», хотя в данном отрывке Ростовцев действительно сопоставляет жизнь фригийских аристократов, сидящих в своих «твердынях», с бытом рыцарей.

34. Ранович А. Б. Указ. соч. С. 148.
29

Учитывая, как грубо это сделано, буквально в одном абзаце, я не склонен думать, что перед нами пример абсолютно циничной манипуляции цитатами. Скорее, речь должна идти о произошедшей «профессиональной деформации»: ум, заточенный на внутреннюю полемику, в которой предполагается единая теоретическая основа, перестает воспринимать иную систему координат. Неправота зарубежных исследователей в таком случае становится вызывающе очевидной, и поэтому восклицания об их слепоте и неумении делать настоящие обобщения не следует воспринимать как чистую формальность.

30

Книга Машкина о принципате Августа — а по сути, о переходе от Республики к Империи — это реализация фактологического подхода. Конечно, это советская фактология, совсем не лишенная теоретической составляющей, равно как и критических замечаний в адрес заблуждавшихся предшественников, но удельный вес работы с первоисточниками здесь гораздо выше, а критический запал не просто слабее, но — что значимее — не играет решающей роли в построении рассказа35. По сути, это советский извод позитивизма, именно его можно считать победившим типом исторического нарратива, что станет заметным уже в более позднее время, сейчас же он еще вызывал критические замечания. Так, интерес Машкина к анализу римского права покоробил рецензента, довольно мягко выразившего это во фразе «автор невольно подпал под некоторое влияние юридического формализма»36. С точки зрения общей методологии, позитивистская повестка для середины XX в. — это архаизация науки37, но если смотреть на конкретные характеристики, то это давало выход на большее разнообразие тем рассказа. В книге Машкина представлены и заметки по психологии сенаторского сословия38, и очерк положения провинций39, а в плане суждений можно увидеть, например, отказ от старого заблуждения о победе крупного землевладения в Италии40 — то есть, книга показывает предмет с совершенно разных сторон, и не всегда в этом освещении удается одержать верх примату экономического начала; при этом спокойный, размеренный, но все-таки не исключительно сухой стиль повествования, дополненный таким же последовательным, неспешным переходом от одной заранее выделенной рубрики к другой может восприниматься и как образец научности на фоне поспешного манипулирования фактами в довоенное время.

35. См., однако: Крих С. Б. Революция и реакция: режим Августа в освещении Р. Сайма и Н. А. Машкина // Вестник Омского университета. 2012. № 3 (65). С. 98—102.

36. Ковалёв С. И. [Рец.:] Н. А. Машкин. Принципат Августа... С. 145.

37. Ср.: Копосов Н. Е. Хватит убивать кошек! Критика социальных наук. М., 2005. С. 179—180.

38. Естественно, подано это под соусом характеристики «политической идеологии». Машкин Н. А. Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность. М.; Л., 1949. С. 440 сл.

39. Там же. С. 468—506.

40. Там же. С. 461 сл.
31

Более того, в книге Машкина связь между подробными исследовательскими экскурсами и основными выводами, которые вроде бы и позволяют произведению презентовать себя в качестве советского, оказывается частично нарушенной: говоря о том, что принципат решал две задачи — борьбы против «революционного движения рабов и восстаний бедноты» и замены города-государства мировой монархией41, автор не смог убедительно обосновать реальную опасность восстания низших слоев античного общества, а тем более — осознание этой опасности правящими кругами42. Не стоит искать здесь скрытой оппозиционности, но достоинства книги достигнуты благодаря искусной минимизации обязательных практик (поругания оппонентов и подтверждения безупречности базовой теории) в пользу вроде бы вторичной (фактологии).

41. Там же. С. 606.

42. Попытка доказать обратное сама по себе показывает те усилия, которые приходилось предпринимать Машкину, отыскивая в источниках то, что могло бы подтвердить его точку зрения: Там же. С. 414.
32

Обе книги — и Рановича, и Машкина — показывают, с какими сложностями сталкивались историки при создании солидных монографий, которые должны были отвечать нуждам полноценной унификации научного нарратива43. Источник трудностей лежал вовсе не в личной непокорности — оба историка были во многом создателями нарратива сталинского времени и в любом случае обладали огромным опытом в следовании выработанным принципам — а в том, что полнокровное монографическое повествование ставило куда более сложные задачи по выстраиванию баланса, чем небольшие работы или наспех созданные учебники 1930-х гг. Сейчас можно видеть, что эти книги, как предложенные решения, несли в себе много «зерен раздора», но в то время они стали заслуженными образцами для дальнейшего развития жанра научной монографии, воспринятыми в том числе представителями следующего поколения, сформировавшегося уже целиком при советском режиме.

43. Конечно, это не единственные книги эпохи, которые заслуживают анализа, но подробный разбор всех примеров нереален для рамок статьи. Упомяну также первую книгу С. Л. Утченко из последующей серии его работ о переходе от Республики к Империи, которая была попыткой шагнуть в тему истории идей еще с базиса видения истории, заданного «Кратким курсом». Несмотря на большое умение по достижению баланса между публицистической (выпады против бессильной «буржуазной науки» появляются в книге довольно систематически) и позитивистской частями, в книге побеждает часть позитивистская, которую особенно оживляют такие моменты, как историко-психологические наблюдения: Утченко С. Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения Республики (Из истории политических идей I в. до н. э.). М., 1952. С. 190. К образцу несколько более позитивистской работы следует отнести позднюю монографию Тюменева о Шумере: Тюменев А. И. Государственное хозяйство древнего Шумера. М.; Л., 1956.
33

В данной связи следует сказать о книге Штаерман, посвященной истории поздней античности44. Монография также построена на широкой источниковой базе (с хорошим анализом эпиграфики) и при этом ориентирована на аргументацию заранее выстроенной продуманной концепции. Симптоматично при этом, что имея полную возможность полемически заострить свою работу, историк не стала этого делать — инициировав в 1953 г. дискуссию о том, каким временем и почему следует датировать окончание античности45, она не включила почти ничего из своих аргументов по ней в текст монографии, несмотря на то, что первый (и основной) раунд дискуссии к тому времени был окончен, и она вполне могла дать веские ремарки. Но дело было в том, что дискуссия о переходе от античности к средним векам 1953—1956 гг. имела содержательно открытый финал, а Штаерман в своей книге еще ориентируется на финал закрытый — она намеревается дать не только полноценную фактологию, но также исчерпывающие ответы на все сложные вопросы по избранной теме. Иными словами, перед нами, как и в предыдущих случаях, попытка написать книгу, закрыв которую, читатель будет точно знать, что произошло в описываемый период и не будет испытывать особой нужды открывать вторую книгу на тот же сюжет.

44. Штаерман Е. М. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М., 1957.

45. Она же. Проблема падения рабовладельческого строя // ВДИ. 1953. № 2. С. 51—79.
34 Построение этих работ уже обрело стандартные черты: постановка проблемы, часто начинающаяся с критического (но уже не радикально критического) обзора зарубежной историографии, формулировка правильной методологии со ссылками на работы Маркса и других основоположников «единственно верного» учения, затем переход к пошаговому рассмотрению предмета по плану, который исчерпывал бы материал как логически, так и хронологически и географически: например, в книге Штаерман введение сосредоточено на постановке проблемы, первая часть посвящена анализу предпосылок кризиса (ключевые вопросы, где теоретические положения постепенно обосновываются фактами), вторая часть описывает западные провинции Империи перед кризисом, третья и четвертая части рассматривают кризис в хронологической последовательности. Последняя глава четвертой части — подведение итогов. Итоговые разделы в работах такого рода обычно сравнительно невелики и могут даже не выделяться в отдельное «заключение» или «послесловие», что неудивительно — ведь базовые ответы даны уже в начале работы, когда же плановое рассмотрение предмета закончено, читатель может лишь убедиться, что ответы и фактология совпали, а для этого нет необходимости тратить много сил.
35 Так что очевидная унификация как структуры, так и языка, при всех оговорках, была достигнута, что и подтверждается выработкой законченных форм повествования. Как же в таком случае дело обстояло со свободой? Чтобы ответить на этот вопрос, следует рассмотреть еще один сюжет, который может одновременно обрисовать и пределы унификации, и проблему свободы в том виде, в котором они стали заметны к середине 1950-х гг. Речь идет о второй — и на этот раз удачной — попытке создать академическую многотомную «Всемирную историю». Начало этой попытки относится к сложному периоду последних лет правления Сталина, и, на мой взгляд, убедительно показывает, насколько разрушающими могут быть унифицирующие тенденции, если они уже достигли зрелости и при этом дополнительно поддерживаются политическими обстоятельствами.
36 Поскольку «Всемирная история» должна была представлять собой адекватный срез достижений советской исторической науки, то было решено провести предварительное обсуждение ее плана в научных кругах. Два первых тома, посвященных первобытности и древности, относились к сфере ведения «Вестника древней истории», и поэтому их проспект был опубликован в журнале, а кроме того, машинописные копии проспекта были также разосланы не только столичным ученым, но и по провинциальным кафедрам. В течение ряда номеров публиковались замечания к проспекту, а также сообщения о его обсуждении в Москве и Ленинграде.
37

Вообще, стремление к тому, чтобы обсудить некоторые важные и сложные вопросы марксистской науки, а заодно отреагировать на слова Сталина о том, что эта самая наука не может развивается без «борьбы мнений»46, привело к тому, что еще ранее журнал объявил несколько дискуссионных тем: после серии рецензий на вузовские учебники было инициировано обсуждение вопросов классовой структуры древних обществ и положения «производителей материальных благ», особенно социальной терминологии47, и шире — вопросов экономики рабовладельческого строя48.

46. Сталин И. Относительно марксизма в языкознании. С. 18. Реакцию руководства журнала можно проследить даже по заголовкам передовиц: За творческое обсуждение проблем древней истории; Выше уровень критики и самокритики в области древней истории // ВДИ. 1951. № 3. С. 3—8.

47. Например: Ильин Г. Ф. Особенности рабства в древней Индии // ВДИ. 1951. № 1. С. 33—52; Ленцман Я. А. О древнегреческих терминах, обозначающих рабов // ВДИ. 1951. № 2. С. 47—69; Тюрин В. О. Социальное положение kur-taš по документам из «сокровищницы» Персеполя // ВДИ. 1951. № 3. С. 21—39; Кацнельсон И. С. Характер войн и рабовладение в Египте при фараонах-завоевателях XVII—XX династий // Там же. С. 40—54; Пикус Н. Н. Παιδíσκαι шерстоткацкой мастерской Аполлония в Мемфисе // ВДИ. 1952. № 1. С. 84—89; Штаерман Е. М. К вопросу о крестьянстве в западных провинциях Римской империи // ВДИ. 1952. № 2. С. 100—121; Амусин И. Д. Термины, обозначавшие рабов в эллинистическом Египте, по данным Септуагинты // ВДИ. 1952. № 3. С. 46—67 и т. п.

48. За творческую разработку вопросов экономики рабовладельческого строя. С. 14—21; Павловская А. И. Формы землевладения и организация земледелия на царских землях Египта в середине III в. до н.э. // ВДИ. 1953. № 1. С. 40—58; О натуральном хозяйстве и товарном производстве в рабовладельческом обществе // ВДИ. 1953. № 3. С. 3—10.
38

По большей части, однако, статьи, опубликованные в рамках заявленных спорных вопросов, оказывались в одиночестве, и это было признано при обсуждении деятельности «Вестника древней истории» в мае—июне 1953 г. в Академии Наук. Симптоматично было и то, что резюмировалось это в таких формулировках: «редколлегия ВДИ не сумела организовать широкий обмен мнений»49. Примерно так же оценивалось и обсуждение проспекта первых томов «Всемирной истории»: оно «вылилось вместо дискуссии о правильности постановки важнейших проблем древней истории … в обсуждение преимущественно структуры проспекта и тех или иных формулировок в названии и содержании параграфов»50.

49. К итогам обсуждения работы «Вестника древней истории» в отделении истории и философии АН СССР // ВДИ. 1953. № 4. С. 4—5.

50. Там же. С. 4.
39

Подчеркну, что в действительности отдельные точки столкновения научных взглядов в потоке опубликованных материалов уже были заметны: например, обсуждение положения египетских зависимых людей, история рабовладения у хеттов и урартов, проблема римского колоната все же привели к обмену мнениями и взаимной критике51. Но это казалось частными вопросами, видимо, на контрасте с «большими ставками» довоенных споров. Итак, «обычные» дискуссии не казались ценными, а «большие» не были возможными — так как большинство участников стремилось к унификации, а не к разнообразию. Понятно, что при такой тенденции преобладало желание уточнить и поправить, а не предложить иной взгляд на проблему, поэтому редколлегия «Вестника древней истории» не могла прыгнуть выше головы и «организовать» дискуссию там, где не хватало не просто желающих, а самого желания спорить. Выстроилась система отношений, при которой есть тексты, ориентированные на донесение открытой истины в ее максимально полноценном виде (он мог достигаться, как было показано выше, различными путями) и тексты-отклики, которые раскрывают ошибки и недосмотры «больших» текстов.

51. Черезов Е. В. Социальное положение mr-t в храмовом хозяйстве Древнего царства // ВДИ. 1951. № 2. С. 40—46; Лурье И. М. Древнеегипетские термины мерет и хентиуше во времена Древнего царства // ВДИ. 1951. № 4. С. 73—82; Черезов Е. В. К вопросу о значении древнеегипетских терминов мерет и хентиуше во времена Древнего царства // ВДИ. 1952. № 2. С. 122—126; Меликишвили Г. А. Некоторые вопросы социально-экономической истории Наири-Урарту // ВДИ. 1951. № 4. С. 22—40; Дьяконов И. М. К вопросу о судьбе пленных в Ассирии и Урарту // ВДИ. 1952. № 1. С. 90—100; Сорокин В. С. Археологические данные для характеристики социально-экономического строя Урарту // ВДИ. 1952. № 2. С. 127—132; Меликишвили Г. А. К вопросу о царских хозяйства и рабах-пленниках в Урарту // ВДИ. 1953. № 1. С. 22—29; Ранович А. Б. Колонат в римском законодательстве II—V вв. // ВДИ. 1951. № 1. С. 83—109; Сюзюмов М. Я. Еще раз о юридических источниках для истории колоната // ВДИ. 1951. № 4. С. 83—88.
40

Если смотреть на обсуждение «Всемирной истории» с учетом этих обстоятельств, то становятся понятными цели большинства участников. Иногда, подобно теням из прошлого, могут мелькать некоторые «несистемные» предложения по смене подхода к построению томов52, но в целом за пересмотр отдельных позиций ратуют те историки, которые могут предложить свой вклад в общий труд53, а провинциальные ученые, например, почти всегда говорят о необходимости введения очерков по источникам и по историографии — поскольку для их написания могут привлечь дополнительные силы авторов, в том числе «из глубинки»54. Чтобы сообщество историков в целом стало готовым к более или менее смелому обсуждению вопросов истории древности, нужно было не только убрать фактор страха (который, конечно, к середине 1950-х гг. не мог еще заметно ослабеть), но и сформировать заново язык научного спора, который бы не превращался в язык ненависти; «маленькие» дискуссии как раз и начинали этот процесс.

52. К обсуждению проспекта «Всемирной истории» АН СССР. Замечания по поводу проспекта тт. I и II // ВДИ. 1953. № 2. С. 221—222.

53. Златковская Т. Д. Обсуждение проспекта «Всемирной истории» в Институте истории АН СССР в Москве // ВДИ. 1952. № 4. С. 165.

54. К обсуждению проспекта «Всемирной истории» АН СССР. Замечания по поводу проспекта тт. I и II. С. 216—217,
41

Поэтому первые тома «Всемирной истории» выходят в то время, когда научное сообщество еще не готово к их существенному обсуждению, но как раз начинает чувствовать в нем необходимость. Поэтому спорные вопросы истории древних обществ во «Всемирной истории» не игнорируются полностью, но минимизируются, выдаются за несущественные. При этом сам труд, объемный и написанный различающимися по стилю и воззрениям авторами, оказался слишком сложным для того, чтобы удачно решить уже известную нам задачу баланса между «большой» теорией и «большой» фактологией. «Белые нитки», которыми сшивался основной материал, видны слишком хорошо. Так, казавшееся во время обсуждения вполне разумным предложение, согласно которому каждой из частей нужно предпослать небольшое теоретическое введение55, оказалось одним из самых неудачных решений I тома: написанные Дьяконовым и Г. Ф. Ильиным вводные «вставки» (под названиями «Общие черты периода») больше контрастировали с последующим историческим изложением, чем помогали его восприятию56. Во втором томе остались лишь небольшие заключительные обобщения, которые по большей части даже не были учтены в его структуре57.

55. Златковская Т. Д. Обсуждение проспекта «Всемирной истории» в Институте истории АН СССР в Москве. С. 166—167.

56. Всемирная история. Т. I. М., 1955. 133—143, 261—265, 473—478.

57. Исключение: Всемирная история. Т. II. М., 1956. С. 814—817.
42 Естественно, заострение критико-публицистического начала, как советовали некоторые участники обсуждения, было невозможным ходом для жанра «Всемирной истории», поэтому она могла быть смоделирована только по образцу увеличенной монографии типа той, что писали Машкин или Штаерман. Но само увеличение фактологии (означавшее также увеличение географического и хронологического охвата) уже снижало убедительность внедренных в повествование теоретических экскурсов и обнажало перед читателями нестыковки большой теории. С этой точки зрения «Всемирная история», которая должна была зафиксировать лучшие открытия советской науки (классовое устройство древних государств, рабовладельческий характер древних обществ, классовая сущность философских и религиозных учений, закономерное разложение рабовладельческих отношений), обнажила слабые места советского восприятия истории перед многими своими читателями, и прежде всего — перед историками.
43 В перспективе это означало неизбежность общего пересмотра не только самих проблем древности, но и стилей исторического повествования, однако это уже история другой стадии развития советской науки. В рамках же этой статьи уместно вернуться к тем параметрам свободы научного творчества, о которых велась речь вначале.
44

Можно ли говорить о действительно заметной степени рискованности идей, которые выдвигались историками на данной стадии? Мне представляется очевидным отрицательный ответ. Как можно было увидеть, преобладает тенденция не только к минимизации конфликтов, но и к минимизации рисков в плане высказывания любых идей — ведь новые идеи сами по себе потенциально конфликтны и потому могли ассоциироваться у большинства участников процесса (включая редакции журналов) как раз с желанием вернуться к состоянию «войны всех против всех» 1930-х гг.58 Ни в концепции цезаризма у Машкина, ни в понимании эллинизма как этапа рабовладельческого общества у Рановича, ни в трактовке кризиса III в. как конца античности у Штаерман нет принципиального вызова взглядам научного сообщества того времени, и при этом две из трех идей были отвергнуты уже в те же 1950-е гг.59 Тем не менее, перед нами вовсе не нулевая степень риска, которая предполагает вообще отказ от суждений, выходящих за пределы общепризнанных — хотя для многих историков этот отказ и стал нормальной линией поведения. С другой стороны, уже с середины 1940-х гг. Тюменев и Дьяконов начинают постепенно расшатывать вроде бы недавно сложившуюся компромиссную точку зрения на историю древневосточных обществ (сконструированную по большей части Струве с некоторой поправкой на роль общины, которая была учтена во многом благодаря усилиям Н. М. Никольского60). Но на данной стадии случаи рискованных исследований — частные.

58. Пример неопубликованной в те годы работы, которая оказалась слишком острой для журнала «Вопросы истории»: Метель О. В. «…убить Виппера»: рецензия Н. М. Никольского на монографию Р. Ю. Виппера «Возникновение христианской литературы» (М.; Л., 1946) // Мир историка: историографический сборник. Вып. 12. С. 400—432.

59. Зельин К.К. Некоторые основные проблемы эллинизма // Советская археология. Вып. XII. М., 1955. С. 99—108; Блаватский В. Д. Культура эллинизма // Там же. С. 109—115; Проблема падения рабовладельческого строя (к итогам дискуссии) // ВДИ. 1956. № 1. С. 3—13.

60. См. об этом: Крих С. Б. История поражения: Н. М. Никольский в борьбе за понимание общественного строя древневосточных обществ // Восток. 2018. № 1. С. 13—22.
45

Чтобы говорить о комфортности высказываний, следует посмотреть на то, как располагаются в работах тех лет цитаты из «классиков марксизма-ленинизма». Уже существовал вполне установившийся хотя и негласный стандарт, при котором важно было опираться (с подкреплением цитат) на мнение Маркса как источника высшей мудрости61, и отдельно — учитывать слова Сталина как источника мудрости актуальной. Но стандарт этот применялся, во-первых, не во всех работах, во-вторых, не всеми учеными. В вузовских учебниках он был обязателен, в статьях для научных журналов — нет62. Правда, вариант научной статьи без применения цитат означал неизбежно статью без теории вообще, посвященную работе с конкретным материалом и отличающуюся минимальными обобщениями. Выбор, таким образом, был, но крайне ограниченный, так что в буквальном смысле слова «писать как хочешь» было невозможно. Опять же, если под нулевой комфортностью высказываний (вряд ли возможной в реальности) понимать существование лишь одного типа научной работы, в котором все составляющие элементы являются обязательными и одного стиля научной речи, то в данном случае комфортность будет выше нулевой, но, образно говоря, на одно деление.

61. Энгельс и даже Ленин были не то что факультативны, но использовались скорее как равные замены Марксу в том случае, если у него не находилось подходящего высказывания — по крайней мере, такая тенденция видна в исследованиях древности.

62. Например, если мы возьмем вполне типичный номер «Вестника древней истории» (1948. № 1), то, не беря в расчет передовицу (С. 3—11), впервые встретим ссылку на «классиков» на С. 74, прим. 1, в статье А. В. Мишулина (редактора журнала). Из главных авторов номера «классиков» цитируют только он, и единожды — Н. В. Пигулевская, и то лишь ради красивой фразы из Маркса (С. 87). На весь же основной текст журнала (С. 12—220) мы можем встретить упоминание на семи страницах, четыре из которых находятся в статье Мишулина. Прочие авторы — вовсе не «бунтовщики», и при желании тоже могли бы делать такие же отсылки: Тюменев, Дьяконов, Ковалёв, Виппер. В других номерах ситуация похожая, например в № 2 за 1950 г.: на С. 28—262 ссылки находятся на 12 страницах, из них четыре — в одной статье (Т. В. Степугиной о раннем государстве в Китае).
46

Говоря о качестве обсуждения, сразу можно вспомнить, что оно не удовлетворяло даже самих современников, но в данном случае это не самый надежный аргумент. С одной стороны, обсуждение в советской науке вновь отделилось от осуждения, но призрак раздора и опасности в нем сохранялся — критика космополитизма и «философская дискуссия», вылившиеся по преимуществу в избиение работ С. Я. Лурье и умеренную критику книги А. О. Маковельского63, были вполне современными событиями, показывавшими: любое, даже весьма относительно свободное высказывание может быть истолковано так, что не будет даже возможности достойно защититься. Трудно избавиться от впечатления, что для многих деятелей науки того времени острота научного спора уже прямо ассоциировалась с выискиванием «ошибок» при последующем наклеивании ярлыков, указывавших на идеологическую ересь заблуждавшегося. К счастью, так мыслили далеко не все, но само наличие такого понимания вещей уже понижало качество обсуждения научных работ, а кампании позднего сталинизма затормозили процесс его возрождения.

63. Маковельский А. О. Древнегреческие атомисты. Баку, 1946.
47

Примером нереализованной дискуссии может служить обсуждение вопроса о восстании Савмака. В свое время сыгравшая заметную роль в складывании советского образа древности статья С. А. Жебелёва64, в которой он утверждал, что Савмак поднял восстание скифов-рабов на Боспоре, изначально вызвала критические отзывы как за рубежом, так и в СССР, но это были незначимые для советской историографии высказывания. В послевоенное время статус обсуждения вопроса был повышен до «Вестника древней истории», только произошло это специфически: Струве ответил в журнале на новую версию С. Я. Лурье, которая при этом не была достойно представлена в печати65. Хотя Струве и не поддержал чтение источника Жебелёвым, но сохранил основной смысл его видения событий. Струве был вежлив, академичен, только развернуто ответить ему Лурье смог через девять лет, и то в польском журнале. В результате обсуждение вопроса растянулось во времени и по сути не повлекло никаких далеко идущих выводов.

64. Жебелёв С. А. Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре // ВДИ. 1938. № 3. С. 49—71.

65. Струве В. В. Восстание Савмака // ВДИ. 1950. № 4. С. 23—40. Далее обсуждение пошло по нисходящей: Голенко К. В. О монетах, приписываемых Савмаку // ВДИ. 1951. № 4. С. 199—203; Капанадзе Д. Г. Несколько добавочных замечаний по поводу статьи К. В. Голенко «О монетах, приписываемых Савмаку» // Там же. С. 203—204. Продолжение спора было очень поздним: Гайдукевич В. Ф. Еще о восстании Савмака // ВДИ. 1962. № 1. С. 3—23 (там же — библиография по теме); Казакевич Э. Л. К полемике о восстании Савмака // ВДИ. 1963. № 1. С. 57—70; Голенко К. В. Еще о монетах, приписываемых Савмаку // ВДИ. 1963. № 3. С. 69—81. Обзор спора в целом: Гаврилов А. К. Скифы Савмака — восстание или вторжение? (IPE I2 352-Syll.3 709) // Этюды по античной истории и культуре Северного Причерноморья. СПб., 1992. С. 54—73.
48

Таким образом, все показатели свободы научного творчества следует характеризовать как низкие или очень низкие — при очевидно высоких показателях унификации нарратива. Отдельные исключения не могут скрыть общего негативного фона. Но реальное положение дел в науке может отличаться (по разным причинам) от его восприятия у современников. Каким было общее настроение? Для ответа на этот вопрос традиционно обращаются к мемуарам, но, на мой взгляд, память о духе времени легче всего поддается коррекции. Можно предложить другой аргумент: иногда видно, что историки старались обманывать «систему», что предполагает пусть не критическое, но хотя бы циничное отношение к ее запросам66. Например, когда «Вестник древней истории» начал публиковать статьи по социальным группам древнего мира, была напечатана и работа покойного А. Б. Рановича67 — создавая ощущение быстрого отклика историков древности на призыв партийного лидера, редколлегия в действительности подбирала статьи из редакционного портфеля. Но изменение стиля и языка повествования — куда более глубоки, чтобы их можно было компенсировать такого рода незначительными подвижками. Талантливые авторы всегда могли каким-то образом противостоять этому и строить свои работы несколько иначе, но даже им было непросто проявить себя. Конечно, на контрасте с драматическими потрясениями 1930-х гг. даже относительная нормализация положения вполне устраивала представителей старшего поколения. Многие из них теперь занимали положение, позволявшее им довольствоваться хоть и постоянными, но весьма скромными проявлениями лояльности существующему порядку вещей, а потому пределом устремлений для них была коррекция уже существующих типов нарратива в сторону большей академичности. А вот среди нового поколения зрели зерна готовности к пересмотру нарративных стратегий, и к чему его подтолкивало не только естественное стремление любого таланта к свободе творчества, но и становящаяся все более заметной исчерпанность повествовательных моделей, выработанных и закрепленных в послевоенное десятилетие.

66. Приведу все же один пример из воспоминаний: можно было, как Н. А. Машкин, на лекциях (то есть, за пределами печатного слова) избегать использования наиболее одиозных терминов. Маяк И. Л. Николай Александрович Машкин (1900—1950) // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 76.

67. Ранович А. Б. Колонат в римском законодательстве II—V вв. …

References

1. Amusin I. D. Terminy, oboznachavshie rabov v ehllinisticheskom Egipte, po dannym Septuaginty // VDI. 1952. № 3. S. 46—67.

2. Benkliev S. [Rets.:] V. S. Sergeev, Istoriya drevnej Gretsii. M., 1948 // VDI. 1952. № 2. S. 133—143.

3. Benkliev S. [Rets.:] N. A. Mashkin, Istoriya drevnego Rima, Gospolitizdat, 1949 // VDI. 1952. № 1. S. 110—116.

4. Blavatskij V. D. Kul'tura ehllinizma // Sovetskaya arkheologiya. Vyp. XII. M., 1955. S. 109—115.

5. Bokschanin A. G. [Rets.:] S. I. Kovalyov. Istoriya Rima. L., 1948 // VDI. 1949. № 3. S. 129—136.

6. Bugaeva N. V., Ladynin I. A. «Nash uchebnik po drevnej istorii vyderzhit ehkzamen…». Zasedanie kafedry drevnej istorii istoricheskogo fakul'teta MGU i sektora drevnej istorii Instituta istorii AN SSSR 22 marta 1949 g. // Vestnik universiteta Dmitriya Pozharskogo. 2016. № 2 (4). S. 187—282.

7. Vsemirnaya istoriya. T. I. M., 1955.

8. Vsemirnaya istoriya. T. II. M., 1956.

9. Vyshe uroven' kritiki i samokritiki v oblasti drevnej istorii // VDI. 1951. № 3. S. 3—8.

10. Gavrilov A. K. Skify Savmaka — vosstanie ili vtorzhenie? (IPE I2 352-Syll.3 709) // Ehtyudy po antichnoj istorii i kul'ture Severnogo Prichernomor'ya. SPb., 1992. S. 54—73.

11. Gajdukevich V. F. Eschyo o vosstanii Savmaka // VDI. 1962. № 1. S. 3—23.

12. Golenko K. V. Eschyo o monetakh, pripisyvaemykh Savmaku // VDI. 1963. № 3. S. 69—81.

13. Golenko K. V. O monetakh, pripisyvaemykh Savmaku // VDI. 1951. № 4. S. 199—203.

14. Golubtsova E. S. [Rets.:] S. I. Kovalyov. Istoriya Rima. L., 1948 // VDI. 1952. № 4. S. 60—66.

15. D'yakonov I. M. K voprosu o sud'be plennykh v Assirii i Urartu // VDI. 1952. № 1. S. 90—100.

16. Za vysokij uroven' uchebnikov po istorii antichnosti // VDI. 1953. № 2. S. 3—16.

17. Za tvorcheskoe obsuzhdenie problem drevnej istorii // VDI. 1951. № 1. S. 9—14.

18. Za tvorcheskuyu razrabotku voprosov ehkonomiki rabovladel'cheskogo stroya // VDI. 1953. № 1. S. 14—21.

19. Zel'in K. K. Nekotorye osnovnye problemy ehllinizma // Sovetskaya arkheologiya. Vyp. XII. M., 1955. S. 99—108.

20. Zlatkovskaya T. D. Obsuzhdenie prospekta «Vsemirnoj istorii» v Institute istorii AN SSSR v Moskve // VDI. 1952. № 4. S. 164—167.

21. Il'in G. F. Osobennosti rabstva v drevnej Indii // VDI. 1951. № 1. S. 33—52.

22. K itogam obsuzhdeniya raboty «Vestnika drevnej istorii» v otdelenii istorii i filosofii AN SSSR // VDI. 1953. № 4. S. 3—8.

23. K obsuzhdeniyu prospekta «Vsemirnoj istorii» AN SSSR. Zamechaniya po povodu prospekta tt. I i II // VDI. 1953. № 2. S. 216—230.

24. Kazakevich Eh. L. K polemike o vosstanii Savmaka // VDI. 1963. № 1. S. 57—70.

25. Kapanadze D. G. Neskol'ko dobavochnykh zamechanij po povodu stat'i K. V. Golenko «O monetakh, pripisyvaemykh Savmaku» // VDI. 1951. № 4. S. 203—204.

26. Katsnel'son I. S. Kharakter vojn i rabovladenie v Egipte pri faraonakh-zavoevatelyakh XVII—XX dinastij // VDI. 1951. № 3. S. 40—54.

27. Kovalyov S. I. [Rets.:] N. A. Mashkin. Istoriya drevnego Rima. M., 1949 // VDI. 1952. № 4. S. 56—60.

28. Kovalyov S. I. [Rets.:] N. A. Mashkin. Printsipat Avgusta. Proiskhozhdenie i sotsial'naya suschnost'. M.; L., 1949 // VDI. 1950. № 2. S. 140—145.

29. Koposov N. E. Khvatit ubivat' koshek! Kritika sotsial'nykh nauk. M., 2005.

30. Kotsevalov A. Antichnoe rabstvo i revolyutsii rabov v sovetskoj istoricheskoj literature. Myunkhen, 1956.

31. Krikh S. B. I. M. D'yakonov protiv V. V. Struve: polemika na polyakh Shumera // VDI. 2016. № 4. S. 1011—1029.

32. Krikh S. B. Istoriya porazheniya: N. M. Nikol'skij v bor'be za ponimanie obschestvennogo stroya drevnevostochnykh obschestv // Vostok. 2018. № 1. S. 13—22.

33. Krikh S. B. Obraz drevnosti v sovetskoj istoriografii. M., 2013.

34. Krikh S. B. Revolyutsiya i reaktsiya: rezhim Avgusta v osveschenii R. Sajma i N. A. Mashkina // Vestnik Omskogo universiteta. 2012. № 3 (65). S. 98—102.

35. Krikh S. B. Fenomen periferijnosti v sovetskoj istoriografii // Voprosy istorii. 2017. № 10. S. 164—169.

36. Krikh S. B., Metel' O. V. Sovetskaya istoriografiya drevnosti: struktury, lyudi, idei. Putevoditel' po sovetskoj nauke o drevnej istorii. M., 2019.

37. Lentsman Ya. [Rets.:] N. A. Mashkin, D. G. Reder. Istoriya drevnego mira, uchebno-metodicheskoe posobie dlya studentov-zaochnikov istoricheskikh fakul'tetov pedagogicheskikh institutov. M., 1948 // VDI. 1949. № 3. S. 136—139.

38. Lentsman Ya. A. O drevnegrecheskikh terminakh, oboznachayuschikh rabov // VDI. 1951. № 2. S. 47—69.

39. Lur'e I. M. Drevneegipetskie terminy meret i khentiushe vo vremena Drevnego tsarstva // VDI. 1951. № 4. S. 73—82.

40. Lur'e I. M., D'yakonov I. M. [Rets.:] V. I. Avdiev. Istoriya drevnego Vostoka. L., 1948 // VDI. 1950. № 1. S. 116—133.

41. Makovel'skij A. O. Drevnegrecheskie atomisty. Baku, 1946.

42. Mashkin N. A. Printsipat Avgusta. Proiskhozhdenie i sotsial'naya suschnost'. M.; L., 1949.

43. Mayak I. L. Nikolaj Aleksandrovich Mashkin (1900—1950) // Portrety istorikov. Vremya i sud'by. T. 2. Vseobschaya istoriya. M.; Ierusalim, 2000. S. 73—82.

44. Melikishvili G. A. K voprosu o tsarskikh khozyajstva i rabakh-plennikakh v Urartu // VDI. 1953. № 1. S. 22—29.

45. Melikishvili G. A. Nekotorye voprosy sotsial'no-ehkonomicheskoj istorii Nairi-Urartu // VDI. 1951. № 4. S. 22—40.

46. Melikishvili G. A., Rubinshtejn R. I., Il'in G. F., Simonovskaya L. V. [Rets.:] V. I. Avdiev. Istoriya drevnego Vostoka / izd. 2-e, pererab. i dopoln. M., 1953 // VDI. 1954. № 3. S. 76—85.

47. Metel' O. V. «…ubit' Vippera»: retsenziya N. M. Nikol'skogo na monografiyu R. Yu. Vippera «Vozniknovenie khristianskoj literatury» (M.; L., 1946) // Mir istorika: istoriograficheskij sbornik. Vyp. 12. Omsk, 2019. S. 400—432.

48. Nedel'skij V. I. Revolyutsiya rabov i proiskhozhdenie khristianstva. M.; L., 1936.

49. Nikol'skij V. K., Reder D. G., Postovskaya N. M. [Rets.:] V. I. Avdiev. Istoriya drevnego Vostoka. L., 1948 // VDI. 1949. № 3. S. 102—109.

50. O natural'nom khozyajstve i tovarnom proizvodstve v rabovladel'cheskom obschestve // VDI. 1953. № 3. S. 3—10.

51. O nekotorykh problemakh istorii antichnosti // VDI. 1946. № 3. S. 3—14.

52. Pavlovskaya A. I. Formy zemlevladeniya i organizatsiya zemledeliya na tsarskikh zemlyakh Egipta v seredine III v. do n.eh. // VDI. 1953. № 1. S. 40—58.

53. Pikus N. N. [Rets.:] V. S. Sergeev. Istoriya drevnej Gretsii. M., 1948 // VDI. 1949. № 3. S. 110—119.

54. Pikus N. N. Παιδíσκαι sherstotkatskoj masterskoj Apolloniya v Memfise // VDI. 1952. № 1. S. 84—89.

55. Problema padeniya rabovladel'cheskogo stroya (k itogam diskussii) // VDI. 1956. № 1. S. 3—13.

56. Ranovich A. B. Kolonat v rimskom zakonodatel'stve II—V vv. // VDI. 1951. № 1. S. 83—109.

57. Ranovich A. B. Ehllinizm i ego istoricheskaya rol'. M.; L., 1950.

58. Sovetskaya istoriografiya / pod. red. Yu. N. Afanas'eva. M., 1996.

59. Sorokin V. S. Arkheologicheskie dannye dlya kharakteristiki sotsial'no-ehkonomicheskogo stroya Urartu // VDI. 1952. № 2. S. 127—132.

60. Stalin I. Otnositel'no marksizma v yazykoznanii // VDI. 1950. № 2. S. 3—19.

61. Struve V. V. Vosstanie Savmaka // VDI. 1950. № 4. S. 23—40.

62. Syuzyumov M. Ya. Eschyo raz o yuridicheskikh istochnikakh dlya istorii kolonata // VDI. 1951. № 4. S. 83—88.

63. Tarkov P. N. [Rets.:] N. A. Mashkin. Istoriya drevnego Rima. M., 1949 // VDI. 1951. № 4. S. 122—130.

64. Tyumenev A. I. Gosudarstvennoe khozyajstvo drevnego Shumera. M.; L., 1956.

65. Tyurin V. O. Sotsial'noe polozhenie kur-taš po dokumentam iz «sokrovischnitsy» Persepolya // VDI. 1951. № 3. S. 21—39.

66. Utchenko S. L. Idejno-politicheskaya bor'ba v Rime nakanune padeniya Respubliki (Iz istorii politicheskikh idej I v. do n.eh.). M., 1952.

67. Cherezov E. V. K voprosu o znachenii drevneegipetskikh terminov meret i khentiushe vo vremena Drevnego tsarstva // VDI. 1952. № 2. S. 122—126.

68. Cherezov E. V. Sotsial'noe polozhenie mr-t v khramovom khozyajstve Drevnego tsarstva // VDI. 1951. № 2. S. 40—46.

69. Shtaerman E. M. [Rets.:] N. A. Mashkin. Istoriya drevnego Rima. Uchebnoe posobie dlya istoricheskikh fakul'tetov universitetov i pedvuzov. M., 1947 // VDI. 1949. № 3. S. 119—129.

70. Shtaerman E. M. K voprosu o krest'yanstve v zapadnykh provintsiyakh Rimskoj imperii // VDI. 1952. № 2. S. 100—121.

71. Shtaerman E. M. Krizis rabovladel'cheskogo stroya v zapadnykh provintsiyakh Rimskoj imperii. M., 1957.

72. Shtaerman E. M. Problema padeniya rabovladel'cheskogo stroya // VDI. 1953. № 2. S. 51—79.

73. Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxfrod, 1941. Vol. I—III.

74. Rostowzew M. Studien zur Geschichte des römischen Kolonates. Leipzig; Berlin, 1910.