“I’m a Factlover”: Segey Zhebelyov and Soviet Ancient History in the Early 1930s
Table of contents
Share
Metrics
“I’m a Factlover”: Segey Zhebelyov and Soviet Ancient History in the Early 1930s
Annotation
PII
S207987840008205-4-1
DOI
10.18254/S207987840008205-4
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Maria Kirillova 
Affiliation:
Institute of World History RAS
Bauman Moscow State Technical University
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

Sergey Zhebelyov, a famous Russian historian of antiquity, often characterized himself as a “fact-lover”. This article analyses what meant to be a “fact-lover” and how it was to keep such a guideline in the system of Soviet ancient history of the early 1930th. The “fact-lovers” were former students of historians Nikodim Kondakov and especially Fyodor Sokolov. According to them, a historian has to establish a historical fact after a rigorous analysis of all the sources. In the early 1930th this definition had to indicate Zhebelyov’s identity and to detach him from the most of his younger contemporary, who tended to highlight some generic theories. Nevertheless, being a “fact-lover” helped Zhebelev to produce some investigations, which inscribed him into a system of Soviet Marxist ancient history.

Keywords
classical studies, Sergey Zhebelyov, Mikhail Rostovtsev, State Academy for the history of material culture, Soviet ancient history
Received
29.10.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
29429
Number of purchasers
1
Views
23
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1 Политические процессы как правило влияют на функционирование исторической науки. В особенности это высказывание применимо к отечественной исторической науке. На ее развитие сильно повлияли годы советской власти, за которые была сконструирована целая система писанных и неписанных правил, регламентировавших работу историка. Теперь, спустя почти тридцать лет после развала СССР, советская историческая наука ввиду этого ее своеобразия оказывается объектом пристального внимания исследователей.
2

Отечественное антиковедение только на первый взгляд может произвести впечатление области, далекой от политических потрясений XX в. Действительно, положение античности в советской исторической науке можно считать скорее периферийным1. Однако до установления советской власти ее статус был принципиально иным. Русская наука об античности в конце XIX — начале XX вв. представляла собой активно развивающуюся отрасль гуманитарного знания. Античность занимала важное место в системе дореволюционного образования, как среднего, так и высшего, антиковеды же, как правило, были лояльны существовавшей власти2. В связи с этим неудивительно, что Октябрьская революция означала для антиковедения драматические перемены, в условиях которых отнюдь не многие исследователи согласились продолжить работу.

1. Крих С. Б. Образ древности в советской историографии: конструирование и трансформация. Дисс. на соискание ученой степени доктора исторических наук. Омск, 2015. С. 31.

2. Безусловно, политические взгляды специалистов по всеобщей истории были пестрыми (см. Шарова А. В. Всеобщая история в общественно-политической жизни России начала XX в. // Средневековая Европа: Восток и Запад. М., 2015. С. 383), не были исключением и антиковеды. Особенно ярко противоречия политических взглядов видны в переписке Церетели, отличавшегося резкостью формулировок. (Фихман И. Ф. Г. Ф. Церетели в петербургских архивах: портрет ученого // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге / под ред. И. П. Медведева. СПб., 1995. С. 253—258). Тем не менее, вывод об общей консервативности антиковедения в дореволюционной России можно сделать во многом исходя из места древнего мира и древних языков в программе дореволюционной школы, целью которой было формирование консервативных политических взглядов, см. Karlsson Klas-Göran. History Teaching in Twentieth-century Russia and the Soviet Union: Classicism and its Alternatives // School and Society in Tsarist and Soviet Russia. Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies, Harrogate, 1990. N. Y., 1993. P. 206.
3

В этом смысле уникальна судьба известнейшего отечественного антиковеда Сергея Александровича Жебелёва. На момент Октябрьской революции ему исполнилось 50 лет. Он оказался одним из немногих крупных специалистов по истории древнего мира, которые продолжили работу в советской России. Его личность привлекает внимание исследователей ввиду не только его вклада в развитие отечественного антиковедения, но и перипетий его биографии, самой известной и трагической из которых было, безусловно, его «дело»3. В рамках данной статьи нас будет интересовать вопрос, наследником каких исследовательских традиций он был и как ощущался себя в условиях изменившейся ситуации в науке.

3. О перипетиях биографии Жебелёва см: Тункина И. В. «Дело» академика С. А. Жебелёва // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России: Альманах. СПб., 2000. Вып. 2. С. 116—161; Шишкин В. А. Академик С. А. Жебелев и его конфликт с партией и научной бюрократией // Русская наука в биографических очерках. СПб. С. 288—285; Фролов Э. Д. Вместо предисловия: к 140-летию со дня рождения академика С. А. Жебелева // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 6. СПб., 2007. С. 8—14; Карпюк С. Г., Кулишова О. В. Академик С. А. Жебелёв, последние годы: стенограмма заседания академических институтов в Ташкенте 31 января 1942 г. // ВДИ. Т. 78 (1). С. 88—112; Ananiev V. G., Bukharin M. D. The Election of S. A. Zhebelev as Full Member of the Academy of Sciences of the USSR // Journal of Modern Russian History and Historiography. Vol. 12. Is. 1. P. 5—96.
4

Материалы из фонда С. А. Жебелёва в СПбФ АРАН позволяют нам судить, когда для самого Жебелёва наступили времена саморефлексии, посвященной его месту в системе советской науки: это 1932—1935 гг. Это время, последовавшее за его травлей по его «делу», ознаменовалось и его 65-летием, то есть достижением пенсионного возраста, и появлением статьи «Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре», вышедшей отдельной брошюрой и принесшей ему «славу» советского ученого. Интересно также, что это время — период важных теоретических поисков для советского марксизма, так что у ученого было в этот период большей возможностей сравнивать себя и свои методы работы с новым поколением. В фонде хранится его «Автонекролог» (Ф. 729. Оп. 1. Д. 47)4 и завещание (Д. 48)5, записка об ученых степенях (Д. 27)6, а также две записки, характеризующие подготовку известной статьи «Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре» (Д. 19)7 и работу над сборником «Античный способ производства в источниках» (Д. 25), в которых также содержатся интересные подробности о взаимодействии ученого с окружающей его действительностью

4. См. Тункина И. В., Фролов Э. Д. Историографические этюды С. А. Жебелёва. (Из неизданного научного наследия): Жебелёв С. А. Автонекролог / подготовка текста, публикация и комментарии // Вестник древней истории. 1993. № 2. С. 172—201.

5. Доступно на сайте СПбФ АРАН [Электронный ресурс]. URL: >>>

6. См. Тункина И. В. Из научного наследия: Записка о присуждении ученых степеней С. А. Жебелëва: Предисловие публикатора: С. А. Жебелёв. Ученые степени в их прошлом, возрождение их в настоящем и грозящая опасность их вырождения в будущем / публ. И. В. Тункиной // Очерки истории отечественной археологии / Ин-т археологии РАН; отв. ред. И. С. Каменецкий, А. А. Формозов. М., 2002. Вып. 3. С. 142—194.

7. Данный документ еще не публиковался, но с ним ознакомился А. К. Гаврилов, см. Гаврилов А. К. Скифы Савмака — восстание или вторжение? (IPE I2 352-Syll.3 709) // Этюды по античной истории и культуре Северного Причерноморья. СПб., 1992. С. 54.
5

Центральным документом в этой серии заметок является, безусловно, «Автонекролог». Как и многие другие аналогичные записи исследователя, «Автонекролог» едва ли предназначался для прижизненной публикации. Как следует из записей Жебелёва, «Автонекролог» был составлен им к собственному 65-летию (в 1932 г.), рубежу, который, в его понимании, означал не просто достижение пенсионного возраста: «я знаю, что сколько бы я ни прожил, главное и существенное уже позади, что моя оценка прожитого и сделанного не изменится и что, следовательно, вполне настала пора ее зафиксировать, прежде всего для себя»8.

8. Тункина И. В., Фролов Э. Д. Историографические этюды… С. 176.
6

В целом, Жебелёв проявляет максимально возможную скромность, характеризуя себя как исследователя. Отталкиваясь от лестной цитаты Бузескула9, он последовательно доказывает читателю, что не был он, на самом деле, ни историком, ни археологом и ни эпиграфистом в полном смысле этих слов. Особенно примечательно замечание, согласно которому «Жебелев занимался, главным образом, установлением фактов как таковых»10. Оно обращает на себя внимание в первую очередь потому, что находит отзвуки и в реальном некрологе Жебелёва, составленном А. В. Мишулиным11. Отчасти в связи с празднованием юбилея Жебелёва в переписке Рановича и Коростовцева возникает тема фактов и обобщений12. Таким образом, можно заключить, что определением «фактопоклонник» Жебелёв дорожил и вкладывал в него некий вполне конкретный смысл.

9. «В лице Жебелева мы видим сочетание филолога-классика, эпиграфиста, археолога и историка» (см. Тункина И. В., Фролов Э. Д. Историографические этюды… С. 179.

10. Там же. С. 179.

11. «С. А. Жебелев испытывал чувство благоговения перед историческим фактом. И это чувство историка он сформулировал в положении: “Я фактопоклонник”» (См. Мишулин А. В. С. А. Жебелев в русской науке по древней истории // Исторический журнал. 1944. № 1. С. 75).

12. Абрам Борисович Ранович: документы и материалы / сост. предисл. и примеч. А. И. Клюева, О. В. Метель. Омск, 2018. С. 63.
7

Однако, он был не единственным русским антиковедом, который им пользовался. Это определение приводит нас к целой группе «фактопоклонников» — ученых, объединенных дружескими связями и общими представлениями о работе историка.

8

«Фактопоклонники» до сих пор практически не рассматривались как самостоятельное явление, на наш взгляд, во многом ввиду того, что в этот круг входили исследователи разных специальностей, по нынешним меркам далеких друг от друга. Так, Э. Д. Фролов в свое время выделил четыре направления в русском дореволюционном антиковедении: историко-филологическое, культурно-историческое, социально-политическое и социально-экономическое13. В представленной картине из общего ряда со всей очевидностью выбивается историко-филологическое направление, поскольку оно, в отличие от остальных, не связано с конкретной областью исследований: на первый взгляд, почему не включить Ф. Ф. Соколова в группу историков, писавших на тему политической истории, а Н. И. Новосадского причислить к историкам культуры? Однако, основанием для выделения историко-филологического направления, пожалуй, могут считаться как раз слова Жебелёва о том, что его работы носят скорее «историко-филологический, чем строго исторический характер», поскольку он «всецело ученик «Соколовской школы»14. Безусловно, если говорить исключительно о науке о древности, то именно на этом и стоит остановится. Однако «фактопоклонничество», о котором пишет Жебелёв, было куда более широким явлением, поэтому неслучайно в перечне лиц, которые могли бы ему написать некролог, он указывает на искусствоведов Я. И. Смирнова, Н. П. Кондакова и египтолога Б. А. Тураева. Этих исследователей в литературе зачастую также причисляют к «фактопоклонникам»15. Попытаемся, однако, ответить на вопрос, что представляли собой «фактопоклонники» и почему это определение было для Жебелёва в начале 1930-х гг. (да и в последствии, как мы можем судить на основании некролога Мишулина) принципиально важным.

13. Фролов Э. Д. Русская наука об античности (историографические очерки). СПб., 1999. С. 175.

14. Тункина И. В., Фролов Э. Д. Историографические этюды... С. 179.

15. Гаврилов А. К. О филологах и филологии: статьи и выступления разных лет. СПб., 2010. С. 22; Алипов П. А. А. Мау, Н. П. Кондаков и М. И. Ростовцев: к вопросу о научной кооперации историков. Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. 2017. С. 29; Белоусов А. В. Николай Иванович Новосадский (1859—1941) // Труды кафедры древних языков. Вып. 5: Кафедре древних языков исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова — 80 лет. М., 2018. С. 32—33.
9

Наверное, наиболее емкое и информативное свидетельство принадлежит М. И. Ростовцеву: его «Странички воспоминаний» были опубликованы в сборнике, посвященном 80-летнему юбилею Н. П. Кондакова, известного специалиста по древнерусскому и византийскому искусству:

10

«...атмосфера его лекций была заразительна, атмосфера того Музея древностей Петербургского университета, в котором затем протекла значительная часть моей научной жизни. Если не прямо от Н. П., то от того кружка, который создался в Музее древностей и где другим гениальным вдохновителем был покойный Ф. Ф. Соколов, с которым мне не пришлось поработать, я воспринял его энтузиазм к древности, его любовь к памятникам, его метод к строгому и точному знанию. “Фактопоклонниками” звали членов этого кружка. Были ли они поклонниками фактов как таковых, я не знаю. ... Не думаю, чтобы “фактопоклоником” в уничижительном смысле был когда-нибудь Н. П., и даже Ф. Ф. Соколов, как ни тяготел он к этим фактам. Вся эта терминология кажется теперь несколько смешной и старомодной, но в 80-х и 90-х гг. это была здоровая реакция против смутных и малообоснованных обобщений, к которым так склонны русские люди»16.

16. Ростовцев М. И. Странички воспоминаний // Кондаков Н. П. Воспоминания и думы / сост. И. Л. Кызласова. М., 2002. С. 212.
11

Таким образом, «фактопоклонников» объединял Музей древностей Санкт-Петербургского университета, а идейными вдохновителями «фактопоклонничества» были Н. П. Кондаков, историк русского и византийского искусства, и Ф. Ф. Соколов, антиковед и эпиграфист. В том же сборнике содержалась и поздравительная статья С. А. Жебелёва (впрочем, о «фактопоклонничестве» он в ней не упоминает)17.

17. Жебелев С. А. ΟΞΥΣ ΤΑ ΠΡΑΓΜΑΤΑ // Кондаков Н. П. Воспоминания и думы / сост. И. Л. Кызласова. М., 2002. C. 217—222.
12

М. И. Ростовцев характеризует «фактопоклонничество» как «здоровую реакцию против смутных и малообоснованных обобщений». Чем являлись эти обобщения и почему на них нужно было как-то реагировать? Ответ на этот вопрос следует искать в воспоминаниях Б. В. Варнеке. Говоря о неприязни к Соколову со стороны других историков, он объясняет ее, среди прочего, «прямолинейной угловатостью» самого Соколова, которая доводила «основу школы Ранке, свойственную 60-м гг. в лице хотя бы его современника Писарева, — ненависть к фразерству «людей 40-х гг.» — до уродливого перегиба. Он характеризует Соколова как самую яркую противоположность Грановскому18. Таким образом, современники Кондаков и Соколов предстают как ранкианцы, материалисты 1860-х гг., противопоставлявшие себя господствующих настроениям 1840-х — и общественно-политическим, и научным.

18. Варнеке Б. В. Старые филологи. Публикация И. В. Тункиной // ВДИ. 1993. № 3. С. 128—129.
13

Варнеке не случайно говорит о неприятии Соколова. Оно было довольно ощутимым не только со стороны студентов, которых не устраивала его манера преподавания19, но и со стороны других преподавателей. Так, по свидетельству Варнеке: «Зелинский упорно отмалчивался на его счет, но когда у него дома на “четвергах” презрительно о Соколове отзывался великолепный Н. И. Кареев, которому с лакейскими ужимкам вторил шут гороховый П. П. Митрофанов, хозяин ничем не проявлял своего несогласия»20.

19. Его общие курсы отличались достаточно большим количеством подробностей, которые утомляли студентов-первокурсников: «Убежден глубоко, что Ф. Ф. и себе, и делу очень вредил тем, что читал общие курсы по истории, да еще первокурсникам, угодить которым так трудно. Зато как великолепно он мог бы вести толкование Пиндара или Аристофана» (Варнеке Б. В. Старые… С. 126).

20. Там же. С. 127.
14

К чести Кареева, он проявлял несогласие не только на «четвергах». Следующим образом характеризует он свой конфликт с Соколовым в своих воспоминаниях: «Мне часто казалось, что среди профессоров нашего факультета были, как я их называл, фактопоклонники, или, как их обозначал Орест Миллер, крохоборы, олицетворением которых был в Петербургском университете профессор греческой истории Ф. Ф. Соколов, человек большой учености и хороший руководитель будущих специалистов, но читавший нестерпимо скучный и совершено безыдейный курс, где, кроме сырого фактического материала, ничего не было. Я знаю, что мои насмешники над фактопоклонниками многих против меня вооружали, а в глаза некоторых студентов даже прямо дискредитировали как человека мало основательного, что было только лишним у меня минусом рядом с моим “западническим либерализмом”. ... я всячески защищал свою точку зрения, между прочим, развив ее в одной статье (в “Историческом обозрении” за 1891 г.)». Эта статья21 Кареева посвящена, преимущественно, преподаванию всеобщей истории и месту этого курса на историко-филологическом факультете. Он отстаивает ее общеобразовательное значение, замечая, среди прочего, что история уже давно является самостоятельной наукой: «История — и с нею только одна философия из наук нашего факультета, — прежде всего, выводит нас вне все-таки тесных границ наук филологических, изучающих проявления одной только духовной стороны человека... в область явлений социальных, то есть политических, юридических и экономических...»22.

21. Кареев Н. И. Всеобщая история в университете // Историческое обозрение. Т. 3. СПб., 1891. С. 1—21.

22. Там же. С. 7.
15

Таким образом, «фактопоклонничество» и до революции встречалось с критикой: в целом, их обвиняют в чрезмерном филологизме и отказе от более широкого осмысления явлений социальной действительности. В этой связи становится понятно, почему Жебелёв себя историком не считал: по его словам, самые большие его работы написаны на исторические сюжеты, однако они касаются только истории Греции, отчасти истории Рима, посвящены исключительно политической истории и не носят синтетический характер. Эти три «но» заставляют Жебелёва утверждать, что его работы носят «историко-филологический», а не «строго исторический» характер23. Научным кредо Жебелёва было «установление фактов как таковых». Как ощущал себя ученый с таким подходом в 1930-е гг.?

23. Тункина И. В., Фролов Э. Д. Историографические этюды... С. 179.
16

Отношение Жебелёва к состоянию современного ему антиковедения было, мягко говоря, сдержанным. О нем можно судить по неопубликованной (и едва ли предназначавшейся для публикации)24 при жизни «Записке о присуждении ученых степеней». Основная тема записки — впечатления Жебелёва от участия в работе квалификационной комиссии в Академии наук, функционировавшей с декабря 1934 г. по июнь 1935 г. Однако, помимо рассказа о работе комиссии, Жебелёв предается в «Записке» воспоминаниям о дореволюционной научной жизни. Он старается не идеализировать ее, однако окружающая Жебелёва действительность ей проигрывает. Состояние антиковедения он оценивает как неудовлетворительное в связи с падением общего уровня образования будущих научных кадров. Знакомые ему аспиранты ГАИМК «далеко не соответствуют, по имеющейся у них подготовке, прежним оставленным, даже и наиболее слабым из их числа: они крайне скудны в отношении элементарных знаний, они совершенно не проделали семинарской работы. Зато они, как и полагается малосведущим в научном отношении людям, очень самонадеянны, очень скоры на всякого рода общие и априорные построения и заключения»25. Главной проблемой науки о древности он считает слабое знание древних языков, курс обучения которым был многократно сокращен: «Заниматься античностью, без мало-мальски приличного знания древних языков невозможно. А то и сказать: где и при каких условиях знание это можно было получить? Теперь у нас хотят этому знанию выучить в один-два года. Ошибаются в расчете — не обучат. Потому-то мне и кажется, что у нас долго еще не будет настоящих специалистов-античников, и никакой “смены” здесь не предвидится»26. Таким образом, основная претензия Желебева заключалась в падении уровня образования среди научных кадров, в особенности их плохое владение древними языками. Учитывая, что фактопоклонничество предполагало реконструкцию исторических фактов в том числе благодаря филологической критике источников, низкий уровень знания древних языков должен был конфликтовать с представлениями Жебелёва об идеальном историке. Работы своих современников он должен был оценивать в таком случае как раз как «смутные и малообоснованые обобщения», против которых в свое время выступал его учитель Ф. Ф. Соколов. Интересно, что именно в начале 1930-х гг. у Жебелёва появилось больше возможностей наблюдать своих молодых коллег, получивших образование уже в советское время: в конце 1920-х гг. ГАИМК пережил увольнения многих сотрудников как классово чуждых, их место заняли молодые коммунисты, в числе которых были Ф. Б. Кипарисов, С. Н. Быковский, А. Г. Пригожин, М. М. Цвибак, С. И. Ковалев27. С их появлением в ГАИМК начались теоретические дискуссии о формациях, едва ли близкие Жебелёву.

24. Тункина И. В. Из научного наследия... C. 142

25. Там же. С. 149.

26. Там же. С. 149.

27. Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма: историографические очерки. М., 2006. С. 162.
17

Однако, обратясь к творческому наследию самого Жебелёва, мы можем констатировать, что он сам не отказался от своих исследовательских установок. Рассмотрим более подробно две его работы — ставшую программной для советской историографии и принесшую ее автору славу историка-марксиста28 статью «Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре» и совместную с С. И. Ковалевым работу «Великие воcстания рабов II—I вв. до н. э. в Риме»29.

28. Греков Б. Д. Значение работы С. А. Жебелева «Последий Перисад и скифское восстание на Боспоре» для истории нашей страны. ВДИ. 1940. № 1. С. 173—176; Калистов Д. Б. Роль акад. Сергея Александровича Жебелева в исследовании Северного Причерноморья античного времени // ВДИ. 1940. № 1. С. 171.

29. Жебелев С. А., Ковалев С. И. Великие восстания рабов II—I вв. до н. э. в Риме. // Из истории античного общества. М.; Л., 1934. С. 139—180 (Известия ГАИМК. Вып. 101).
18

Статья «Последний Перисад…» примечательна тем, что в ней Жебелёв использует характерную марксистскую риторику: речь идет о «вражде между классом угнетателей и классом угнетенных». Но в целом, это весь марксизм, который можно найти в этой статье. Основное доказательство рабского происхождения Савмака, лидера восстания — интерпретация Жебелёвым глагола ἐκτρέφειν, который, с его точки зрения, употреблен в специальном значении и указывает на раба, выращенного в доме своего хозяина30. Вполне очевидно, что для современников этого было недостаточно, чтобы признать автора марксистом, поэтому работа предваряется статьей А. Г. Пригожина, которая и должна была расставить правильные идеологические акценты: рассказать о «революции рабов», вписать в нее идею Жебелёва, указать, что в статье есть критика концепций «буржуазной и фашистской историографии» и дополнительно покритиковать М. И. Ростовцева за его «фальсификаторскую деятельность в области истории античности»31.

30. Жебелев С. А. Последний Перисад и Скифское восстание на Боспоре. Л., 1933. (Известия ГАИМК. Вып. 70). С. 28.

31. Там же. С. 8.
19

Более того, фонд С. А. Жебелёва содержит интересный документ, рассказывающий об отношении самого Жебелёва к этой статье. Это «Послесловие к статье “Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре”» (Ф. 729. Оп. 1. Д. 19), в котором на трех небольших листах Жебелёв рассказывает некоторые детали появления этой статьи. Очевидно, сама эта записка предназначалась для научного архива Жебелёва и должна была рассказать потомкам «истинную» историю появления этой статьи32. По словам Жебелёва, к мысли, что на Боспоре имел место не дворцовый переворот, а восстание скифских рабов, он пришел случайно, когда обдумывал содержание декрета по дороге в ГАИМК: «Поддержку своей мысли я нашел в исторической ситуации, характерной для того времени, к которому относится надпись и которое полно рабских восстаний в различных местах» (Л. 1). С источниками же о рабских восстаниях Жебелёв ознакомился, когда редактировал переводы для сборника документов, посвященного античному способу производства33. Таким образом, притом, что изначально основной аргумент был чисто филологический, определенное влияние на Жебелёва оказала окружающая его среда: характерные для советской историографии того периода установки заставляют его обратиться к социальной истории и соответствующим источникам34. В целом, несмотря на то, что Жебелёву не удалось помешать помещению перед своей статьей вступительной статьи Пригожина, принципиально важно, как сам Жебелёв оценивал эту статью: «мне моя работа… доставила большое удовлетворение. Путем точной филологической интерпретации мне удалось воссоздать исторический факт — пусть мелкий, но все же факт. Будучи по пройденной мной школе фактопоклонником, я доволен, что не посрамил главу этой моей школы, моего учителя Ф. Ф. Соколова, который, если мои выводы правильны, похвалил бы меня от чистого сердца и сказал бы: вот, молодец» (Л. 3 и оборот). Таким образом, фактопоклонничество остается для Жебелёва основным методом работы.

32. Даже если не учитывать устные анекдоты, свидетельствующие, что Жебелёв сознательно обратился к актуальной марксистской повестке (Копржива-Лурье Б. Я. История одной жизни. Париж, 1987. С. 220), сам Жебелёв должен был чувствовать вину за «Предисловие», ругавшее его близкого друга Ростовцева. О появлении этого предисловия и своем разговоре с Пригожиным Жебелёв рассказывает много (Л. 2 — 2 об.).

33. Античный способ производства в источниках: литературные, эпиграфические и папирологические свидетельства о социально-экономической истории древней Греции, эллинистического Востока и Рима / ред. Жебелев С. А., Ковалев С. И. Л., 1933.

34. Естественно, здесь возникает вопрос, в действительности ли Жебелёв не понимал, насколько к месту пришлась его статья. В «Послесловии…» он стремится представить дело так, что он сам долгое время не понимал причин популярности этого своего исследования, а объяснил ему эти причины Быковский (Л. 2 об.). Безусловно, сама эта идея была сформулирована Жебелёвым еще в октябре 1932 г., то есть значительно раньше речи Сталина на съезде колхозников-ударников, произнесенной в феврале 1933 г.
20

Что касается совместной статьи с С. И. Ковалевым, то, как следует из примечания, Жебелёву в этой работе принадлежит первая глава статьи, представляющая собой обзор источников о рабских восстаниях. Он, основываясь на сведениях Диодора, пытается восстановить логику повествования источника Диодора — Посидония; им поднимается вопрос и об источниках сведений, сохранившихся в периохах Тита Ливия35. Выводы этой части36 посвящены исключительно характеристике источников, точнее — степени их надежности для реконструкции исторических событий. Принципиально иной подход лежит в основе раздела, написанного Ковалевым. Он пытается изложить историю восстаний, в основном пересказывая имеющиеся, крайне лаконичные источники. Кроме того, он предпринимает попытку классифицировать эти восстания, разделяет их на три этапа, однако Ковалев не может не констатировать, что на многие вопросы нельзя ответить из-за отсутствия данных.

35. Жебелев С. А., Ковалев С. И. Великие восстания… С. 145.

36. Там же. С. 151.
21

Таким образом, «фактопоклонничество» Жебелёва было для него маркером научной идентичности и в какой-то степени способом противопоставить себя современной ему научной жизни. Не случайно он довольно много пишет о своем фактопоклонничестве в начале 1930-е гг.: именно тогда Жебелёв должен был в полной мере почувствовать изменения, происходящие в антиковедении в связи с укреплением советской власти. Фактопоклонничество предполагало установление деталей отдельных исторических событий путем подробного филологического анализа исторических источников. Оно представляло собой полную противоположность тому, чему занимались младшие современники Жебелёва, не имевшие в массе своей базы в виде хорошего знания древних языков. В то же время фактопоклонничество не несло в себе какой-либо чисто исторической методологии и не предполагало исторического синтеза, что позволяло Жебелёву, не меняя своих исследовательских установок, вписаться в советский марксизм.

References

1. Abram Borisovich Ranovich: dokumenty i materialy / cost. predisl. i primech. A. I. Klyueva, O. V. Metel'. Omsk, 2018.

2. Alipov P. A. A. Mau, N. P. Kondakov i M. I. Rostovtsev: k voprosu o nauchnoj kooperatsii istorikov. Vestnik RGGU. Seriya: Politologiya. Istoriya. Mezhdunarodnye otnosheniya. 2017. S. 28—38.

3. Antichnyj sposob proizvodstva v istochnikakh: literaturnye, ehpigraficheskie i papirologicheskie svidetel'stva o sotsial'no-ehkonomicheskoj istorii drevnej Gretsii, ehllinisticheskogo Vostoka i Rima / red. Zhebelev S. A., Kovalev S. I. L., 1933.

4. Belousov A. V. Nikolaj Ivanovich Novosadskij (1859—1941) // Trudy kafedry drevnikh yazykov. Vyp. 5: Kafedre drevnikh yazykov istoricheskogo fakul'teta MGU imeni M. V. Lomonosova — 80 let. M., 2018. S. 28—61.

5. Varneke B. V. Starye filologi. Publikatsiya I.V. Tunkinoj. // VDI. 1993. № 3. S. 191—201.

6. Gavrilov A. K. O filologakh i filologii: stat'i i vystupleniya raznykh let. SPb., 2010.

7. Gavrilov A. K. Skify Savmaka — vosstanie ili vtorzhenie? (IPE I2 352-Syll.3 709) // Ehtyudy po antichnoj istorii i kul'ture Severnogo Prichernomor'ya. SPb., 1992.

8. Grekov B. D. Znachenie raboty S. A. Zhebeleva «Posledij Perisad i skifskoe vosstanie na Bospore» dlya istorii nashej strany. VDI. 1940. № 1. S. 173—176.

9. Zhebelev S. A. ΟΞΥΣ ΤΑ ΠΡΑΓΜΑΤΑ // Kondakov N. P. Vospominaniya i dumy / cost. I. L. Kyzlasova. M., 2002. C. 21—222.

10. Zhebelev S. A. Poslednij Perisad i Skifskoe vosstanie na Bospore. L., 1933 // Izvestiya GAIMK. Vyp. 70.

11. Zhebelev S. A., Kovalev S. I. Velikie vosstaniya rabov II—I vv. do n.eh. v Rime // Iz istorii antichnogo obschestva. M.; L., 1934. S. 139—180. Izvestiya GAIMK. Vyp. 101.

12. Kallistov D. B. Rol' akad. Sergeya Aleksandrovicha Zhebeleva v issledovanii Serevnogo Prichernomor'ya antichnogo vremeni. VDI. 1940. № 1. S. 168—173.

13. Karpyuk S. G., Kulishova O. V. Akademik S. A. Zhebelyov, poslednie gody: stenogramma zasedaniya akademicheskikh institutov v Tashkente 31 yanvarya 1942 g. // VDI. T. 78 (1). S. 88—112.

14. Kareev N. I. Vseobschaya istoriya v universitete. // Istoricheskoe obozrenie. T. 3. SPb., 1891. S. 1—21.

15. Koprzhiva-Lur'e B. Ya. Istoriya odnoj zhizni. Parizh, 1987.

16. Krikh S. B. Obraz drevnosti v sovetskoj istoriografii: konstruirovanie i transformatsiya. Diss. na soiskanie uchenoj stepeni doktora istoricheskikh nauk. Omsk, 2015.

17. Mishulin A. V. S. A. Zhebelev v russkoj nauke po drevnej istorii // Istoricheskij zhurnal. 1944. № 1. C. 73—77.

18. Rostovtsev M. I. Stranichki vospominaniya // Kondakov N. P. Vospominaniya i dumy / sost. I. L. Kyzlasova. M., 2002. S. 210—216.

19. Tunkina I. V. «Delo» akademika S. A. Zhebelyova // Drevnij mir i my: Klassicheskoe nasledie v Evrope i Rossii: Al'manakh. SPb., 2000. Vyp. 2. S. 116—161.

20. Tunkina I. V. Iz nauchnogo naslediya: Zapiska o prisuzhdenii uchenykh stepenej S. A. Zhebelëva: Predislovie publikatora: S. A. Zhebelyov. Uchenye stepeni v ikh proshlom, vozrozhdenie ikh v nastoyaschem i grozyaschaya opasnost' ikh vyrozhdeniya v buduschem / publ. I. V. Tunkinoj // Ocherki istorii otechestvennoj arkheologii / In-t arkheologii RAN / otv. red. I. S. Kamenetskij, A. A. Formozov. M., 2002. Vyp. 3. S. 142—194.

21. Tunkina I. V., Frolov Eh. D. Istoriograficheskie ehtyudy S. A. Zhebelyova. (Iz neizdannogo nauchnogo naslediya): Zhebelyov S. A. Avtonekrolog / podgotovka teksta, publikatsiya i kommentarii // Vestnik drevnej istorii. 1993. № 2. S. 172—201.

22. Fikhman I. F. G. F. Tsereteli v peterburgskikh arkhivakh: portret uchenogo. // Arkhivy russkikh vizantinistov v Sankt-Peterburge / pod red. I. P. Medvedeva. SPb., 1995. S. 226—258.

23. Formozov A. A. Russkie arkheologi v period totalitarizma: istoriograficheskie ocherki. M., 2006.

24. Frolov Eh. D. Vmesto predisloviya: k 140-leti so dnya rozhdeniya akademika S. A. Zhebeleva // Mnemon. Issledovaniya i publikatsii po istorii antichnogo mira. Vyp. 6. SPb., 2007. S. 8—14.

25. Frolov Eh. D. Russkaya nauka ob antichnosti (istoriograficheskie ocherki). SPb., 1999.

26. Sharova A. V. Vseobschaya istoriya v obschestvenno-politicheskoj zhizni Rossii nachala XX v. // Srednevekovaya Evropa: Vostok i Zapad. M., 2015. S. 367—412.

27. Shishkin V. A. Akademik S. A. Zhebelev i ego konflikt s partiej i nauchnoj byurokratiej // Russkaya nauka v biograficheskikh ocherkakh. SPb., 2003. S. 288—285.

28. Ananiev V. G., Bukharin M. D. The Election of S.A. Zhebelev as Full Member of the Academy of Sciences of the USSR // Journal of Modern Russian History and Historiography. Vol. 12. Issue. 1. P. 5—96.

29. Karlsson Klas-Göran. History Teaching in Twentieth-century Russia and the Soviet Union: Classicism and its Alternatives // School and Society in Tsarist and Soviet Russia. Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies, Harrogate, 1990. N. Y., 1993. P. 204—223.