“Guicciardini and Machiavelli at the Origins of Modern Historical Science of the Modern Time”: Notes on the Margins of an International Conference
Table of contents
Share
Metrics
“Guicciardini and Machiavelli at the Origins of Modern Historical Science of the Modern Time”: Notes on the Margins of an International Conference
Annotation
PII
S207987840007970-6-1
DOI
10.18254/S207987840007970-6
Publication type
Overview
Status
Published
Authors
Mark Yusim 
Affiliation: Institute of World History RAS
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

The review of the materials of the international conference (september 23—24, 2019) on the role of the Renaissance Italian historiography in the development of the modern historical science. The conference was timed to the jubilee dates connected with the writings of two great historians and political thinkers of the Renaissance — Niccolò Machiavelli and Francesco Guicciardini, as well as the publication of the translation into Russian of “History of Italy” written by Guicciardini. Both Florentines created profound and original historical writings that have kept their significance and been republished on different languages to present day. At the conference there were discussed issues of the transition from medieval to renaissance paradigms at different regions of Europe, especially in Italy, the development of historiography from local to national, political ideas of Machiavelli and Guicciardini in their historical interpretation, some aspects of literary works, and political philosophy of Niccolò Machiavelli.

Keywords
Machiavelli, Guicciardini, the Renaissance, the Middle Ages, historical science, early modern time, history of Italy, Florence
Received
15.10.2019
Publication date
15.12.2019
Number of characters
35333
Number of purchasers
11
Views
166
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1 Состоявшаяся 23—24 сентября 2019 г. в Москве конференция была приурочена к нескольким юбилейным датам: условному 500-летию важнейших исторических работ Никколò Макиавелли («История Флоренции», начата в 1520 г., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» 1519) и Франческо Гвиччардини (незаконченная «История Флоренции» 1509 г., «История Италии», завершенная в 1540 г., но опубликованная посмертно лишь в 60-е гг. XVI в.), а также 550-летию со дня рождения Макиавелли (3 мая 1469 г.). Непосредственным поводом для конференции послужила публикация впервые переведенного на русский язык фундаментального исторического сочинения Ф. Гвиччардини «История Италии», подготовленного издательством Канон+ при содействии РФФИ и увидевшего свет в сентябре 2018 г. Созыв конференции оказался возможным только год спустя в результате сотрудничества Института всеобщей истории РАН, НИУ «Высшей Школы экономики» в лице Института гуманитарных историко-теоретических исследований (ИГИТИ) и Института Итальянской культуры МИД Итальянской республики в Москве. В конференции приняли участие исследователи из Москвы и Петербурга, а также историки Итальянского Возрождения, представлявшие итальянские и французские университеты. 23 сентября на заседании в ИВИ РАН с приветственным словом выступили директор ИВИ РАН М.А. Липкин, говоривший о важности изучения истории историописания в целом и историографии раннего Нового времени в частности, а также директор Института Итальянской культуры в Москве Луиджина Педди, высказавшая соображения о сложной эпохе Итальянских войн, особенности которой повлияли на процесс создания и восприятия сочинений великих флорентинцев. 24 сентября в ВШЭ приветственное слово произнес зам. декана факультета гуманитарных наук А. В. Вдовин, отметивший важность международного научного сотрудничества.
2 Данный обзор не ставит своей задачей дать полный и формализованный отчет о ходе конференции, организаторы которой стремились не только предоставить площадку для обмена результатами исследований в области истории исторической науки в период Ренессанса и раннего Нового времени в России и за рубежом, но и создать условия для дискуссии, в результате которой были бы поставлены некоторые проблемы, открывающие новые перспективы для таких исследований. В нашем обзоре мы постараемся говорить преимущественно об этих сторонах обсуждавшихся на конференции докладов.
3 Конференция была построена по секционному принципу, тематически связанному с переходом от историописания Средних веков к исторической науке Нового времени. Соответственно в первом выступлении (М. А. Юсим, ИВИ РАН) был поставлен вопрос о понятии «научности» в истории и его применимости к историческим сочинениям разных эпох. В средневековых университетах историю не преподавали, она оставалась особым литературным жанром, от которого требовали правдивости и поучительности. Возрождение, которое в отечественной периодизации всегда относилось к Средневековью, во многих отношениях вовсе не порывало с прошлым, но в рамках прежних традиций подготовило предпосылки для последующих радикальных изменений в восприятии мира и во всех сферах жизни. Его обращение к античному наследию, стремление к познанию природы и человека как ее венца, отождествление разумного и благого подготовили выработку представлений о науке, как средстве получения опытного знания и преобразования мира. В сочинениях историков эпохи Возрождения в традиционных формах вырабатывались элементы нового отношения к изучению прошлого. В докладе были рассмотрены некоторые подобные черты исторических произведений Макиавелли и Гвиччардини, связанные, наряду с прочим, и с тем, что оба писателя были причастны к политическим событиям своего времени. Но Макиавелли хотел выводить максимы также из творений античных историков, Гвиччардини же писал о современных ему событиях. В его «Истории Италии» присутствует сопоставление источников, хотя Л. Фон Ранке впоследствии считал его в этом отношении почти компилятором. И Макиавелли, и Гвиччардини повлияли на концепции историков Нового времени. В поисках скрытых пружин истории они отходят от идеи непосредственного вмешательства Бога в ее ход и рассуждают о природе, фортуне и о круговороте повторяющихся событий. Они ищут глубинные факторы, проявляющиеся через психологию и поступки отдельных деятелей. Особенно у Макиавелли, предвосхитившим теории классовой борьбы, заметна тенденция осмысливать историю через взаимодействие групп и столкновение их интересов.
4 Выступление М. С. Бобковой (ИВИ РАН, МГИМО) было посвящено формированию новоевропейской традиция историописания. В нем отмечался наблюдавшийся во второй пол. XVI в. всплеск публикаций, в том числе и теоретических, посвященных искусству истории. В этих публикациях виден отход от дидактических оценок прошлого, поиск закономерностей развития общества и определяющих его факторов, обращение к опыту античной историографии. М. С. Бобкова привела любопытные статистические данные об изданиях античных авторов, в частности, о том, что до 1700 г. в продажу было выпущено 2,5 млн экземпляров таких книг. Из новых авторов современниками особо ценился Ф. Гвиччардини, который широко использовал доступные ему архивные источники, не стремился к нравоучению и видел в истории постоянно меняющееся разнообразие, что снискало уважение к нему со стороны таких историков и теоретиков политической мысли во Франции, как Луи Леруа и Жан Боден.
5 Свое видение различий между средневековыми хрониками и анналами и историографией эпохи Возрождения предложил О. Ф. Кудрявцев (МГИМО). Главную составляющую этих различий он видит в отходе от обязательной апелляции к Священному Писанию и Преданию и в концентрации внимания на самостоятельных действиях и ответственности человека. В этой связи главную роль в историческом повествовании обретают не статус деятеля, а его индивидуальные черты и поступки. Эта тема была продолжена в заседаниях следующей секции, названной «Макиавелли и Гвиччардини историки», которая открылась докладом мэтра отечественной ренессансистики Л. М. Брагиной, прочитанным по присланному тексту В. М. Володарским. В докладе шла речь о той роли, которую Гвиччардини приписывает отдельной личности, а именно Лоренцо Великолепному; в истории Флоренции второй пол. XV в. Гвиччардини, по мнению Л. М. Брагиной, исходил из общих представлений гуманистов о возможностях выдающихся людей влиять на ход истории, прежде всего в политической сфере. Хотя ренессансный историк отдавал предпочтение республиканско-олигархической системе управления, которая подверглась трансформации при усилении влияния Медичи, уже в незаконченной «Истории Флоренции» 1509 г. он высоко оценивал фигуру Лоренцо Великолепного как покровителя наук и искусств и как дипломата, содействовавшего примирению между многочисленными итальянскими властителями. Возвращаясь к этому предмету через 30 лет спустя в «Истории Италии» Ф. Гвиччардини на фоне своих размышлений о терзающих Италию войнах и бедствиях еще более уважительно отзывается о Лоренцо, в свое время способствовавшем созданию «конфедерации» итальянских государств.
6 Доклад Паоло Карты из университета Тренто в значительной части также содержал размышления об изображении Л. Медичи у Гвиччардини. П. Карта опирался на тезис о существенном влиянии на творчество Гвиччардини его юридической подготовки, что подтверждается некоторыми сочинениями последнего в период его вынужденной отставки во время последней флорентийской Республики (1527—1530) — «Обвинительная речь» (в собственный адрес), «Защитительная речь», «Утешение». В «Истории Италии» такое влияние, по мнению докладчика, заметно как раз в отношении автора к Лоренцо Медичи. Работая над вводной частью этого труда, Гвиччардини, судя по рукописям, стремился подчеркнуть положительную роль Лоренцо-миротворца до 1492 г., но и не затушевывать правовой оценки его правления с точки зрения внутренней политики, тенденции которой он оценивал как «тиранические». В целом, как полагает П. Карта, флорентийский историк одобряет действия Лоренцо как дипломата и политика, но негативно относится к социальной роли семьи Медичи, ставшими фактическими синьорами Флоренции.
7 Затронутые в упомянутых докладах проблемы республики-монархии-синьории и оценки роли индивида в истории оказались наиболее дискуссионными, но их решение потребовало бы выхода за рамки чисто историографической темы. Что касается места правоведения в интеллектуальной подготовке Франческо Гвиччардини, то его роль невозможно отрицать, но навряд ли можно считать и определяющим. Ведь в силу тогдашней системы образования очень многие выдающиеся гуманисты — Петрарка, Л. Б. Альберти, Энеа Сильвио Пикколомини (Пий II), изучали право, но не становились юристами в полном смысле слова. Ступенчатость средневекового обучения делала студентов сначала «артистами» (сперва изучали «свободные искусства»), затем «философами», наконец, у них был выбор между правом и медициной, и все венчала теология, царица наук. Но гуманистов привлекали не столько практические дисциплины, сколько филология и чтение древних авторов, которые иногда позволяли сделать и юридическую карьеру, начиная со службы секретарем у влиятельных лиц. Гвиччардини, правда, некоторое время был адвокатом, а стезя священнослужителя, как он сам вспоминает, была для него открыта, но его отец Пьеро воспротивился этому выбору из неприязни к испорченности в церковной среде.
8 В приложении к историко-политическим оценкам правовой подход в нашем случае также оказывается недостаточным. Люди Возрождения вообще не были склонны к окончательным суждениям, а отношение к монархии и «тирании» у Макиавелли и Гвиччардини, как отмечает сам П. Карта, оказалось двойственным в силу обстоятельств. С формальной точки зрения идеальным правлением ренессансные теоретики считали смешанное, так что ни одна из государственных форм не отвергалась полностью. Более того, можно вспомнить о том, что Макиавелли осуждает «тиранию» республики, налагающей жестокое иго на подчиненные ей города, и рисует образ доброго правителя, который провел бы своей диктаторской властью необходимые преобразования, а затем устранился (впрочем, он говорит об этом, как об утопии). Конечно, краткое обсуждение на конференции не допускало серьезного углубления в эти вопросы, но ключевые темы были обозначены.
9 Заседания секции «Макиавелли и Гвиччардини историки» продолжилось докладом Э. Кутинелли-Рендины, профессора Страсбургского университета, «Макиавелли и Гвиччардини — от муниципальной хроники к национальной истории». Учитывая, что произведения двух флорентинцев стали одним из главных поводов для научной встречи, тема жанровой эволюции флорентийской историографии оказалась в числе центральных ее тем. Автор начинает с того, что отмечает новизну подходов Макиавелли и Гвиччардини к политической истории, возвративших ее на уровень античной классики. Различия их произведений во многом объясняются, по его мнению, обстоятельствами жизненного пути каждого. Макиавелли шел по стопам предшествующих канцлеров Республики, собиравших материалы для официального летописания, восхвалявшего деяния правителей и выдающихся граждан. При этом он углубляется во внешнеполитические отношения между итальянскими государствами и тем самым готовит почву для общенациональной истории. Гвиччардини отталкивается от богатого опыта составления семейных дневников и записок, накопленного флорентийской торгово-промышленной верхушкой, и его первые произведения посвящены истории родного города и воспоминаниям о собственном опыте, но затем он закономерно переходит к истории Италии в целом, которая стала ареной и жертвой первых общееевропейских войн — таким образом, его главный труд стал и первой национальной в широком смысле историей. Можно добавить, что флорентийское историописание, на которое опирались рассматриваемые авторы, включало в себя такие произведения на вольгаре, как монументальная «Новая Хроника» Джованни Виллани, посвященная Флоренции, но охватывающая и «мировые» события, и менее известная «Хроника событий, случившихся в его время» Дино Компаньи, родившаяся из частных записок, — они предшествуют жанровым поискам авторов постгуманистического периода, конца XV — начала XVI вв.
10 Продолжило эту тему выступление профессора Университета Экс-ан-Прованса Р. Руджеро «Гвиччардини — историк современности и макиавеллиевская наука о древности». В нем как раз рассматриваются обстоятельства, побудившие Макиавелли начать свою «Историю Флоренции» с времен основания города и завершить ее в 1492 г., а также и обстоятельства работы Гвиччардини над своими историями. Как отметил автор, при всем несходстве методов и биографий двух писателей, между их произведениями существует определенная связь и даже преемственность, ведущие к появлению первой «национальной истории» Италии. Макиавелли, получив заказ на работу, обратился к перипетиям внутренних смут, что потребовало углубления в события и далекого, и относительно близкого прошлого. Гвиччардини, по традиции начавший писать для себя и, возможно, своих близких, постепенно пошел по тому же пути, по которому шел и его старший приятель, и избрал отправным пунктом своего повествования роковые для Италии 1492—1494 гг., коими заканчивается труд Макиавелли. Если бы последний написал продолжение «Флорентийской истории», на которое он фактически уже получил заказ, то, по мнению Р. Руджеро, это было бы уже описание современных ему событий, так что между обоими авторами просматривается известное творческое единство, обусловленное особенностями их эпохи.
11 Предметами следующих докладов этой секции стали отдельные сюжеты сочинений флорентийских историков. М. И. Дмитриева (СПбГУ) говорила об истории Сиены и ее отражении в текстах Макиавелли и Гвиччардини. Сиена соперничала с Флоренцией и, как и другие небольшие государства, была вынуждена использовать политическую конъюнктуру, вступая в разные союзы для сохранения своей независимости. Осторожная политика лавирования позволила тосканскому городу долгое время сохранять республиканский строй и государственную автономию, но в конце концов, на последнем этапе Итальянских войн, хронологически не вошедшем в рассматриваемые нами труды, после драматических событий Сиенской войны должна была войти в состав Тосканского герцогства во главе с Флоренцией. Доклад А. А. Майзлиш «За пределами Италии: история Бургундии и «бургундское наследство» у Ф. Гвиччардини» касался судеб еще одной территории, к концу XV в. почти растворившейся в составе поглотивших ее крупных держав, Франции и Священной Римской империи. При этом сохранившие некоторую независимость Нидерланды впоследствии сумели создать собственную государственность в эпоху религиозных войн, в конце XVI в., когда основные европейские конфликты сместились к северо-востоку от Италии. Значение эпизодов, привлекших внимание Гвиччардини, для оценки его «Истории» состоит, очевидно, в том, что они показывают необходимость для автора выходить за рамки собственно Апеннинского полуострова и рассказывать о событиях, имевших значение для Западной Европы в целом.
12 Следующие секции конференции были посвящены Н. Макиавелли, который ожидаемо потеснил своего при жизни более именитого и удачливого, но несколько менее прославленного в посмертных судьбах коллегу. На последнем заседании 23 сентября обсуждалось творчество флорентийского секретаря как философа, историка и политика. Первым выступил А. В. Марей (ВШЭ) с докладом «Более заботиться о спасении отечества, чем своей души» (Ист. Флор. III.7): политическое августинианство в исторической концепции Макьявелли». А. В. Марей усматривает отдаленные корни процитированного в названии высказывания Макиавелли в концепциях Блаженного Августина, в так называемом политическом августинизме, выстраивавшем новую общность людей в противовес античным теориям. Автор доклада опирался на некоторые положения монографий С. Де Грации и М. Вироли, в которых обсуждалась проблема вменявшегося флорентийскому секретарю атеизма, что вызвало небольшую дискуссию. В ее ходе итальянские коллеги отметили также, что фразу о предпочтении любви к родине спасению души можно было услышать в позднесредневековой Флоренции буквально в уличных спорах. К этому можно добавить, что у Макиавелли во всяком случае она встречается в письме к Ф. Веттори от 16 апреля 1527 г.: «Я люблю мессера Франческо Гвиччардини, люблю мое отечество больше, чем собственную душу», — а у самого Гвиччардини в написанном в начале 1520-х гг. «Диалоге об управлении Флоренцией». Во всяком случае затронутый здесь вопрос о выборе между политическим действием и уходом от мирских забот был несомненно актуален в эту эпоху реформационных споров.
13 Выступление Т. А. Дмитриева (ВШЭ) «Гражданские распри как залог свободы и величия Флоренции в “Истории Флоренции” Н. Макиавелли» было посвящено политической философии Макиавелли, а точнее сложной проблеме оценки гражданских смут в его творчестве. По мнению автора доклада, флорентийский секретарь видел в противоборстве социальных сил и в партийной борьбе как положительные, так и отрицательные стороны. В одних случаях эти конфликты вели к установлению политического равновесия и «равенства», в других — к краху республиканских институтов и основанию тирании. Сравнение в этом плане Древнего Рима и Флоренции в разных случаях приводит к различным выводам, хотя в конечном счете, судьба обеих республик — чему во втором случае Макиавелли уже не стал свидетелем, оказалась плачевной. Т. А. Дмитриев пришел к выводу, что наиболее опасной флорентинец считал межфракционную борьбу и возвышение отдельных лиц. К этому следует добавить, однако, что при всей диалогичности ренессансной мысли, порождающей то, что внешне кажется противоречивостью, некоторые умозаключения Макиавелли и Гвиччардини, находившихся в поисках наиболее благополучной перспективы для своего родного города и для Италии в целом, действительно плохо сходились друг с другом.
14 Завершились заседания первого дня конференции выступлением А. Гвиди (университеты Фрайбурга и Инсубрии) «Макиавелли, Вальдикьяна и завоевания и союзы Рима на итальянском полуострове, или новое прочтение истории древней протоюридической практики в терминах политической полезности». А. Гвиди анализировал отношение Макиавелли к римским обычаям расширения владений, которое не было историко-юридическим, но имело в виду прежде всего практически политические цели. Наибольшее внимание флорентинца привлекал один из способов, с помощью которого римляне завоевывали симпатии покоренных ими народов, предоставляя им некоторые права и в дальнейшем даже римское гражданство при сохранении не всегда очевидного доминирования завоевателей. Эта практика расходилась с практикой современной Макиавелли республики, и он предлагал ее в качестве образца уже в ранней своей работе «О том, как следует поступить с восставшими жителями Вальдикьяны» (1502), а позднее в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия». Здесь можно заметить, что в советском издании «Сочинений» Макиавелли 1934 г. (вышел 1 том) был помещен перевод упомянутого небольшого текста, что свидетельствует о понимании тогдашними издателями его важности.
15 Заседания 24 сентября открылись секцией, также посвященной Макиавелли, — Макиавелли как комедиографу, поэту и патриоту. Но в первом докладе проф. Э. Фенци (Генуэзский университет) речь шла о более ранней эпохе, и он был озаглавлен: «До Макиавелли: Данте, Петрарка и итальянская идентичность».
16 Вкратце можно обозначить одну из тем этого весьма содержательного выступления как «государство и нация в историческом аспекте» — Э. Фенци показал, что дилемма, приписываемая итальянцам начала XVI в., существовала намного раньше, по меньшей мере с первых десятилетий XIV в., когда Данте еще в средневековом духе обосновывает примат монархии, описывая Империю как универсальный институт, получивший власть непосредственно от Бога. В отношении же Церкви он придерживается принципа разделения духовной и светской властей. Петрарка, первый гуманист, наметил в своем творчестве и в своей жизни основные направления дальнейшей интеллектуальной жизни Италии, предсказав перенос (translatio) культурного центра из Парижа в колыбель римской цивилизации — по мнению Э. Фенци, поэт сознательно противопоставлял национальному строительству в соседних странах возрождение итальянского «отечества». Предвосхищая позднейшие прозрения Макиавелли, Петрарка оценивает институт государства (в духе политического августинизма, о котором уже говорилось выше) двояко: как порождение греховной природы человека и одновременно как средство ее исправления. Поэтому он говорит не только о тирании государя, но и о тирании республик (оценки, повторяющиеся и у Макиавелли). Петрарка, по мнению автора доклада, был сторонником жестких и решительных методов правления, идет ли речь о народном трибуне Кола ди Риенци или о государях разного ранга. При этом, сотрудничая с миланскими синьорами Висконти и с падуанским правителем Фр. Каррарой поэт умел сохранять независимость и дистанцию. Таким образом, проблемы, ставшие предметом дискуссии в первый день конференции и связанные с оценками актуального для Италии начала XVI в. политического действия и политических форм, обсуждались, как показал доклад Э. Фенци, намного раньше.
17 Не менее ярким было следующее выступление проф. Гаэтано Леттьери из римского университета Ла Сапиенца, озаглавленное ‘«Переворачивая страницу». «Песнь Песней» как ключ к «Мандрагоре»’. Конечно, последний тезис в названии выглядит, по меньшей мере, спорным, однако Г. Леттьери приводит немало доводов разного рода в его пользу. Он исходит из характерного для Макиавелли (и, по-видимому, его времени) совмещения трудно совместимых вещей, высокого и низкого, серьезного и комичного, священного и профанного, о чем пишет сам флорентинец. Комедия «Мандрагора», как полагает докладчик, представляет собой (в некотором отношении?) пародию на библейскую «Песнь Песней», центральным мотивом которой является сексуальная метафора мужского и женского начала. Герой комедии Каллимако олицетворяет папу Льва Х, Лукреция — его невесту церковь, которая нуждается в новом оплодотворении и возрождении. При всей оригинальности таких сопоставлений, их достоверность автор доклада подтверждает ссылками на обстоятельства постановки комедии в Риме 27.09.1520 г. по случаю свадьбы племянницы папы Луизы Сальвиати, на аналогии в панегириках Льву Х, наконец, на иконографические сближения, которые Макиавелли должны были быть хорошо известны. При всем том утверждение, что в любовных образах библейского текста скрыта «аллегория, переносящая на Христа и на церковь, представленную Марией, взаимоотношения влюбленного и возлюбленной», выглядит несколько преувеличенным, если не сделать оговорки, что таковы его средневековые трактовки. То что такие сравнения присутствовали в богословских текстах и литургии и могли присутствовать и у Макиавелли, говорит об обоснованности параллелей, но еще не доказывает прямого заимствования. Автор доклада говорил о христологических отсылках в комедии, но «Песнь Песней» все же часть Ветхого, а не Нового Завета, то есть ее толкование здесь может быть лишь опосредованным. Тем не менее, оригинальная, а иногда рискованная литературная игра с традиционными и даже сакральными образами и метафорами действительно открывает новые страницы в культуре Возрождения.
18 Не менее любопытным было выступление М. Симонетты (Ла Сапиенца, Рим, Американский университет в Париже), последнее в этой секции, под названием «Макиавелли, Гвиччардини и «гибель Италии»». Автор занимается изучением до сих пор не опубликованных архивных материалов из наследия Макиавелли и Гвиччардини, и вместе с А. Гвиди участвует в подготовке публикации частной переписки флорентийского секретаря в рамках Национального издания его сочинений. В докладе шла речь о некоторых малоизвестных и частично зашифрованных документах (с прочтением редко встречающихся шифров), проливающих новый свет на обстоятельства деятельности наших героев в период неудачной войны Коньякской лиги за «освобождение Италии от варваров». В частности, в них есть свидетельство о некотором участии в этих делах любовницы Макиавелли, актрисы и певицы Барбары Салютати.
19 Следующая секция конференции носила заглавие «Макиавелли, Гвиччардини и современные им историки». Она открылась выступлением П. Ю. Уварова (ИВИ РАН, ВШЭ) «История и исторические источники в трактате Рауля Спифама Dicaearchiae Henrici Regis Christianissimi Progymnasmata». В нем речь шла об экстравагантном персонаже, жившем во Франции в сер. XVI в., адвокате, опубликовавшем в 1556 г. свой план реформ под видом подлинных королевских указов. Таковыми они не были, но в ряде случаев имели действительное сходство с реформами, намеченными при Генрихе II. Особенностью сочинения Спифама являлось наличие ссылок на исторические примеры и прецеденты, которых в собственно королевских указах не было, но которые широко использовались в практике французских юристов, в том числе в речах членов Парижского Парламента при обсуждении этих указов. Одно из постановлений Спифама предписывало подкреплять защиту королевских прав историческими изысканиями, другое — составление своего рода мартиролога полководцев и других воинов, проливших кровь за Францию, для воодушевления новых поколений. Как отмечает П. Ю. Уваров, начинания Спифама и в данном случае имели параллели в практиковавшемся во второй пол. XVI в. назначении «королевских историографов», в стремлении подкрепить идеологические устои историческим материалом. Если попытаться провести сравнение между Францией и Италией, то такое отношение к прошлому в централизованной монархии выглядит вполне логичным: оно напоминает практику поручать сочинение историй итальянских городов республиканским канцлерам, хотя только отчасти. Там эта практика была муниципальной, из нее родилась, как мы видели, «История Флоренции» Макиавелли, заказанная кардиналом Медичи, но не апологетическая. Вместе с тем получают широкое распространение повествования, написанные отдельными гражданами, в том числе такие грандиозные, как «История Италии» Ф. Гвиччардини.
20 Северная часть Европы была представлена на конференции докладом А. Д. Щеглова (ИВИ РАН, МПГУ) ««Шведская хроника» Олауса Петри: Средневековые традиции и влияние Ренессанса». Как видно уже из заглавия, целью автора доклада явилось исследование возможных черт ренессансной историографии в сочинении шведского реформатора О. Петри. А. Д. Щеглов, вопреки установившейся в литературе точке зрения усматривает наличие таких, нехарактерных для средневековых повествований о прошлом элементов в типичной для Возрождения трактовке понятий благородства и добродетели, в возможном подражании античным авторам, в пацифизме и призывах к толерантности. К отмеченным докладчиком чертам, а именно, по поводу сентенции О. Петри (подкрепленной ссылкой на речь Дж. Бруно), о том, что правителю полезнее не замки, а любовь народа, можно прибавить и прямую параллель с «Государем» Макиавелли, XX глава которого носит название «Полезны ли крепости и многое другое, к чему повседневно прибегают государи». Правда, говорить о непосредственной связи упомянутых текстов, не имея прямых доказательств, сложно.
21 В этой же секции было прочитано еще два доклада, хотя в силу обстоятельств в разное время: В. М. Володарский (МГУ) выступил в первый день конференции с докладом «Франческо Гвиччардини и Беат Ренан — два пути в развитии исторической науки периода перехода от Средних веков к раннему Новому времени». Он отметил наличие национальных мотивов в творчестве обоих историков, работавших примерно в одно время, и обозначил их отношение к гуманистической традиции. Если Гвиччардини дал подробнейший отчет о политической истории своего времени, то филолога-гуманиста Ренана привлекали исследование и публикация античных источников, рассказывающих о прошлом древних германцев. При этом он использовал уже достаточно популярные методы текстологической критики.
22 В докладе А. А. Анисимовой (ИВИ РАН) «Городская история в Англии накануне Ренессанса» речь шла об историописании в английских городах в XIV—XVI вв. В целом городские хроники были сосредоточены на локальных сюжетах, хотя зачастую следовали традиции начинать повествование от сотворения мира. Они по большей части следовали средневековым канонам и не породили таких масштабных сочинений, как летописания в итальянских городах-государствах. Следует отметить, тем не менее, значимость подобных сопоставлений, поскольку и рассматриваемые на конференции труды Макиавелли и Гвиччардини родились в результате развития традиций коммунальной историографии.
23 Последняя секция заседаний была озаглавлена «Восприятие Макиавелли и Гвиччардини в Новое время». Она открылась докладом П.В. Соколова (ВШЭ) «Идеи Н. Макиавелли в трудах голландских авторов XVII—XVIII вв.». В большинстве случаев по прошествии десятилетий и даже столетий после издания сочинений Макиавелли речь приходится вести скорее о т. наз. «макиавеллизме» или его опровержениях. Как показал П. В. Соколов, различные трактовки идей флорентийского секретаря у голландских авторов были обусловлены их ассоциациями с важнейшей для них идеей республиканизма. Этим и объясняется значительный интерес к его трудам, их переводы и наличие полемических текстов, защищающих или опровергающих Макиавелли в духе национальной мифологии и с точки зрения различных политических концепций. Особое внимание автора доклада привлек анонимный трактат «Защита Макиавелли-республиканца», направленный против знаменитого сочинения Фридриха Прусского «Антимакиавелли» (которое, кстати, изначально публиковалось под именем Вольтера на французском языке тоже в Голландии). К нему была приложена пародийная биография под названием «Макиавелли-типограф», показывающая, как используют флорентийского автора его противники в католическом лагере. Противоречивость восприятия Макиавелли в эту эпоху объясняется сохранявшейся актуальностью его идей на фоне политического противоборства в конце раннего Нового времени.
24 Второй доклад секции, «Наследие Макиавелли в исторических взглядах Чарльза Дэвенанта (1656—1714)» П. Ю. Князева (МГУ) продолжил эту тему применительно к Англии XVII в., где также существовали разные оценки флорентийского секретаря, но в данном случае речь идет о политике и публицисте, который прямо использовал советы и рецепты Макиавелли не только в своих экономических трудах, но и в политических и исторических оценках современников и деятелей прошлого.
25 На последнем заседании конференции в рамках этой же секции выступила Ю. В. Иванова (ВШЭ) с докладом «Рецепция идей Н. Макиавелли в сочинениях Дж. Вико». Автор доклада проанализировала линию восприятия и перетолкования Макиавелли в контрреформационном или иррационалистическом духе начиная от Дж. Ботеро в конце XVI в. и до Джамбаттисты Вико в первой пол. XVIII в. Макиавелли и Вико в чем-то сближали, в чем-то противопоставляли, в большей или меньшей степени обоснованно, но определенно Вико не был католическим мыслителем такого толка, как эпигоны флорентинца типа Ботеро, перетолковывавшие образ идеального правителя в средневековом духе со средневековыми же топосами. Сходство методов двух авторов можно понять с помощью теории риторической модальности, предложенной Н. Струвер (Struever) и объясняющей, почему рассуждения, ведущиеся писателем в одном ключе, в другом его тексте выглядят противоречащими первым. Но главное сходство Макиавелли и Вико, по мнению Ю. В. Ивановой, следует искать в зрелищности, приписываемой обоими мыслителями политике, в предполагаемой роли воображения, которому у них, по-видимому, придается большее значение, чем собственно насильственным мерам воздействия на подданных.
26 В заключительном докладе конференции рассматривались уже современные трактовки концепций флорентийского секретаря с позиций и в сопоставлении с принципами постмодернизма: Н. А. Кочековская (ВШЭ) «Макиавелли у истоков постмодернизма: проблема эстетической политики (Франк Анкерсмит и Диего фон Вакано) в контексте исследований интеллектуальной культуры Ренессанса». В трудах создателя теории «эстетической политики» Ф. Анкерсмита проводится последовательное сближение понимания политики как средства художественного самовыражения в эпоху Возрождения, романтизма и постмодернистских теорий. В докладе было показано применение этого принципа в работах, посвященных истории и политической мысли Ренессанса, в частности, в монографиях С. Гринблатта, М. Вироли, Н. Струвер и других. Далее автор говорила об интерпретации политических новаций Макиавелли в современных политических и исторических концепциях Ф. Петтита, М. Фуко, В. Кан, отрицающих «эссенциалистское» понимание политики, ее законов и этических требований с позиций релятивистских подходов к понятиям свободы, истины, правильности и тому подобного.
27 По завершении программы заседаний конференции состоялось небольшое итоговое обсуждение ее проблематики. Одну из центральных тем обозначил разговор о роли переводов с точки зрения истории культуры и науки: в частности, П. Карта высказал мнение о том, что переводы классических произведений важны и для самих носителей языка, на котором они написаны, так как предлагают новое прочтение и раскрывают новые оттенки раскрывающихся в этих текстах понятий (речь шла об «Истории Италии» Гвиччардини). Я бы добавил к этому, что переводы вообще являются одним из инструментов познания в широком смысле, поскольку всякая мысль диалогична и предполагает сопоставление разных точек зрения. Говорилось также о всемирно-исторической роли Итальянского Возрождения, передавшего эстафету от греко-римской античности к Новому времени (Э. Фенци). Однако обсуждение феномена Ренессанса потребовало бы продолжения заседаний еще на многие часы. Результаты конференции могут быть осмыслены в дальнейшем после осуществления запланированной публикации ее материалов.
28 Пока можно отметить, что при всей универсализации современной науки ее подразделения в отдельных странах, особенно в гуманитарной сфере, имеют существенные различия, и это закономерно. Гуманитарные науки тесно связаны с языком, культурными традициями, историей стран и народов. Вместе с тем взгляд на национальную и местную проблематику со стороны, перекрестные обмены мнениями полезны для развития знания, которое всегда, как было ранее сказано, предполагает диалог, внутренний и внешний. Подводя итоги встречи российских и итальянских историков, посвященной конкретному периоду развития исторической науки в Европе, можно сказать, что такой обмен состоялся и был плодотворным для всех участников. Поскольку Возрождение — феномен мирового значения, а произведения его творцов — достояние мировой культуры, обращение к ним, особенно в форме международного диалога, всегда обещает достижение новых и ценных научных результатов.