Author’s Rights before the Age of Copyright. Western Europe in 12th — 13th Сenturies
Table of contents
Share
Metrics
Author’s Rights before the Age of Copyright. Western Europe in 12th — 13th Сenturies
Annotation
PII
S207987840007682-9-1
DOI
10.18254/S207987840007682-9
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Oleg Voskoboynikov 
Affiliation: Higher School of Economics
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

In medieval studies, as well as in literary criticism, there is a wide-spread opinion, that the medieval author was very little concerned with his originality and that he rarely claimed any rights we could compare to what we use to call copyright. Thence an avalanche of anonymous and falsely attributed texts of all possible genres. The real progress of literacy in the central centuries of the Middle Ages shows that the question of authorship, authority, anonymity goes far beyond the medieval studies, history of literature or history of law. That is why I propose an overview of medieval “situation of authorship”, as Sergey Averintsev called it. I focus on some great “classics”, like the Roman de la Rose and Dante’s Comedy, as well as on a specific didactic genre, accessus ad auctores, for instance Conrad of Hirsau’s Dialogus de auctoribus, composed around 1135.

Keywords
Authorship, Dante, Roman de la Rose, authority, manuscripts, Boethius, Conrad of Hirsau
Received
26.05.2019
Publication date
15.12.2019
Number of characters
46563
Number of purchasers
12
Views
110
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Морис Бланшо, Мишель Фуко и Ролан Барт, как известно, констатировали «смерть автора» более чем полвека назад1. Стоит ли возвращаться к давно пережитому литературоведением шоку? Одни смирились с тем, что «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора»2, что от него осталась лишь «функция», «структура», на худой конец — «произведение». Другие посчитали возможным проигнорировать очередное ниспровержение идолов. История литературы по авторам, эпохам, стилям и произведениям по-прежнему возможна, она удобна и привычна как в школе, так и за ее стенами. В конце концов, никому ведь не придет в голову отнимать право Ф. М. Достоевского или В. Пелевина на их романы? Даже если они, авторы, скрыты за хором неслиянных голосов своих героев3. Вопрос усложнится, если нам (или тем, кто решит изучать наше «коллективное бессознательное» лет через двести) зачем-то понадобится анализировать низкопробную литературу, в которой за условным именем на обложке стоит коллективная и безымянная поденщина «литературных рабов». Он непрост и сейчас, когда филолог, издающий произведение действительно ушедшего из жизни автора, имеет дело с материальными носителями этого текста, которые засвидетельствовали разные этапы его становления как при жизни автора, так и после смерти. Писатель мертв, но текст, по счастью, живет за него, и его право на жизнь с потомками так же основательно, как власть над ним его создателя.

1. Бланшо М. Пространство литературы. М., 2002. С. 81—162; Foucault M. L’archéologie du savoir. P., 1969. P. 130—131; Idem. L’ordre du discours. P., 1971. P. 28—31.

2. Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы. Семиотика, поэтика / cост. Г. К. Косиков. М., 1989. С. 391.

3. Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. Л., 1929. С. 238.
2

А если автор не оставил «окончательной редакции» или иной «последней воли»? Автор «Смерти Артура» — Томас Мэлори, но то, что Европа читала до открытия в 1934 г. винчестерской рукописи, — результат редакторского вмешательства издателя Уильяма Кэкстона, навязавшего единый замысел сборнику «повестей»4. Данте определенно, без обиняков, назвал свое главное произведение просто «Комедией»5, но издатели XVI в. решили иначе, добавив определение «божественная», имея в виду как ее предмет, так и величие поэта. Их воля возобладала, история на века пересилила филологию, пока на возвращение к авторской воле не решилась Анна Мария Кьяваччи Леонарди, выпустив самое авторитетное на сегодняшний день критическое издание. А вместе с тем, сам Данте в своей поэме то претендует на лавры — высшую форму признания авторства, то вдруг говорит, что «сделался писцом», которому просто поручено зафиксировать на письме увиденное глазами: “Quella materia ond’io son fatto scriba”6. И хотя скромным, почти уничижительным «писец» Данте называет себя лишь однажды, очевидно, что это и поза «писца, испуганно косящегося на иллюминованный подлинник, одолженный ему из библиотеки приора»7, и осознанная литературно-интеллектуальная позиция. Предмет, materia, «Комедии» столь возвышен, что взявшийся передать ее словами вроде бы ничем, кроме лишенного воли записывающего, транслирующего истину на пергамене и быть не может. Как верно заметил Михаил Андреев, «образ поэта двоится точно так же, как двоится его предмет, истинный и вымышленный одновременно»8.

4. Литературоведы предпринимали героические усилия по «спасению» сочинения, с которого резонно начинать историю английской прозы. Но, кажется, возобладала точка зрения Ю. Винавера: Андреев М. Л. Рыцарский роман в эпоху Возрождения. М., 1993. С. 18.

5. Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. XXI, 2 / пер. М. Лозинского. Изд. подг. И. Н. Голенищев-Кутузов. М., 1967. С. 92; Он же. Письмо XIII. К Кан Гранде делла Скала. 28 // Данте Алигьери. Малые произведения / изд. подг. И. Н. Голенищев-Кутузов. М., 1968. С. 388. Об авторстве письма см.: Barański Z. G. The Epistle to Can Grande // The Cambridge History of Literary Criticism. Vol. 2. The Middle Ages / ed. A. Minnis, I. Johnson. Cambridge, 2005. Р. 584.

6. Рай. X, 27. Dante Alighieri. Commedia. Vol. 3. Paradiso / ed. A. M. Chiavacci Leonardi. Milano, 1997. P. 279. Михаил Лозинский это важное место передал описательно: «Предмет, который описать я взялся» (Данте Алигьери. Божественная комедия. С. 354). Между тем, грамматическая конструкция в пассиве, son fatto scriba, «сделался писцом», как мне кажется, принципиально важна для понимания авторской воли Данте, периодически в подобных оборотах осознанно проявляемой.

7. Мандельштам О. Разговор о Данте // Он же. Сочинения. Т. 2. М., 1990. С. 248.

8. Андреев М. Л. Литература Италии. Темы и персонажи. М., 2008. С. 29.
3

Гильом де Лоррис написал «Роман о Розе» в 4 000 строк около 1225 г., Жан де Мен, лет сорок или пятьдесят спустя, взял чужой текст, продолжил его, не меняя заголовка, но полностью изменив его дух. Нарочитая схоластическая ученость второго автора едва ли не полностью подавила легкую поэтичность первого. Однако он же, магистр Жан, обеспечил его бессмертие, превратив «Роман о Розе» во второй после «Комедии» памятник средневековой словесности и, в какой-то степени, сделал возможной историю европейского романа такой, какой мы ее знаем. Скорее всего, без вмешательства Жана, придавшего поэме Гильома веса во всех смыслах этого слова, введшего «Роман» в библиотеки знати, он остался бы явлением для литературы значимым, но все же не исключительным9. Замысел — Гильома, львиная доля текста (18 000 строк) и смыслов — Жана. Значит ли это, что один — писатель, другой — «переписыватель»? Казалось бы, трудно представить себе что-то более противоречивое, чем два этих стиля и две системы ценностей. Но лишь пара рукописей из трехсот сохранившихся, например, BnF fr. 1573, свидетельствуют о существовании двух «частей». Ни одна рукопись не подтверждает, что первый «Роман» циркулировал самостоятельно, хотя ясно, что Жан де Мен должен был познакомиться с ним в рукописной форме. Если только не написал его сам, зачем-то придумав себе предшественника из соседней деревни10.

9. Слишком скороспелое утверждение об «успехе» «Романа о Розе» Гильома встречается (например: Duby G. Mâle Moyen Âge. P., 1990. P. 103), но вряд ли основательно, если принять во внимание историю его чтения в позднее Средневековье. См.: Badel P.-Y. Le Roman de la Rose au XIVe siècle. Étude de la réception de l’œuvre. Genève, 1980. P. 331.

10. Lucken Chr. Jean de Meun, continuateur, remanieur et auteur du Roman de la Rose de Guillaume de Lorris // Jean de Meun et la culture médiévale. Littérature, art, sciences et droit aux derniers siècles du Moyen Âge / sous la direction de J.-P. Boudet et al. Rennes, 2017. Р. 96—97.
4

В любом случае, когда он закончил свою аллегорико-дидактическую «сумму», никому уже не приходило в голову в Средние века отделять, скажем, женоненавистничество Жана от изящной куртуазности Гильома. Зато любому вдумчивому читателю «Романа о Розе» очевидно и сегодня, что автор в нем выстраивается средствами литературы, он — фикция, умная игра магистра Жана11. Понимали это и средневековые читатели, и копиисты. Последние, помогая первым, снабжали рукописи глоссами. Так, переписчик ранней северофранцузской рукописи «Романа о Розе», созданной в последней четверти XIII в., в ключевом месте поместил такую рубрику: «На этом месте магистр Гильом из Лорриса закончил свой роман, он не стал продолжать то ли потому, что не хотел, то ли потому, что не смог. Но предмет многим пришелся по душе, и вот магистр Жан Шопинель из Мена решил завершить книгу, продолжив сюжет. И начал он так, как вы сейчас услышите»12. Небольшая фигурка ушедшего в работу писателя тоже подсказывает читателю, что авторство меняется, хотя «материя» остается прежней: в этом плане деление «Романа» на первую и вторую части, принятое переводчицей И. Б. Смирновой у нас и (намного более авторитетно) Жаном Дюфурне во Франции, довольно условно и, как минимум, спорно13. Переписчик осторожнее, чем может показаться на первый взгляд, потому что он указывает на aucteur десятки раз, а значит, — сохраняет дистанцию по отношению к литературному сценарию, в котором «зачинщиком», «режиссером», если можно так выразиться, выступает, как известно, Любовь, та же, что у Данте «движет солнце и светила».

11. Strubel A. Jean de Meun figure de l’aucteur dans le Roman de la Rose // Jean de Meun et la culture médiévale. P. 51. К сожалению, у вдумчивого русского читателя пока что нет возможности опереться на добротный, комментированный перевод.

12. “Ci endroit fina maistre Guillaume de Lorriz cest roumanz, que plus n’en fist, ou pour ce qu’il ne vost ou pour ce qu’il ne pot. Et pour ce que la matiere embelissoit a plusors, il plot a maistre Jehan Chopinel de Meun a parfaire le livre et a ensivre la matiere. Et commence en tel maniere comme vous porroiz oïr ci aprés” (Paris. BnF fr. 378. Fol. 25r.) Guillaume de Lorris, Jean de Meun. Le Roman de la Rose. Vers 4029 / ed. F. Lecoy. T. I. P., 1965. P. 125.

13. Гийом де Лоррис, Жан де Мён. Роман о Розе. М., 2007. С. 131. Guillaume de Lorris. Roman de la Rose / Présentation et traduction par J. Dufournet. P., 1999. Различные точки зрения на цельность и отличия двух «частей» см.: Lucken Chr. Op. cit. P. 81—85.
5

Любовь в еще одном важном месте, примерно посередине «Романа», единственный раз упоминает douloureux Guillaume, «несчастного», ибо покойного, спасши его имя от забвения, а Жану назначает роль профессора, лектора (car tant en lira proprement), и такой высокий статус, соответственно, превращал всю фикцию сна в настоящее «Зерцало влюбленных»14. На пути к истине в средневековой словесности зерцало уже совсем не то же, что грёза любовника о цветке любви. Но это внутренний голос произведения. А переписчик тоже считает себя обязанным высказаться. В результате не «авторы» в нашем понимании, а скромный писец, «обслуживающий персонал», прямо у нас на глазах вводит внутрь серьезного произведения, в Литературу, новую силу, подсказывает без обиняков, кто и что хотел сказать. Большая Литература рождается на полях. И это не формальность, потому что и серия миниатюр, и серия глосс навязывали читателю ритм и стиль чтения, наделяли произведение новыми смыслами, определяли его рецепцию на столетия. И подобные глоссы как раз подготовили почву для своеобразного мифа о магистре Жане де Мене как кладезе премудрости, неисчерпаемом источнике сентенций. Во время Столетней войны советник Карла VI Оноре Боне написал целую поэму, в которой покойный поэт является ему в окружении Иудея, Сарацина, медика и доминиканца, чтобы поведать о бедах королевства15. Не будь этого отчасти искусственно созданного «автора», не было бы повода для «Спора вокруг Розы», этой многолетней литературно-интеллектуальной баталии вокруг поднятых — но, естественно, не решенных — в романе вопросов16.

14. “Car tant en lira proprement / que tretuit cil qui ont a vivre / devrient apeler ce livre / le Miroër aus Amoreus” (Guillaume de Lorris, Jean de Meun. Op. cit. Vers 10618—10621. P. 73—74).

15. L’Apparicion Maistre Jehan de Meun et le Somnium super materiam scismatis d’Honoré Bonet / ed. I. Arnold. P., 1926.

16. Huot S. The Romance of the Rose and its Medieval Readers: Interpretation, Reception, Manuscript Transmission. Cambridge, 1993. Диаметрально противоположные оценки средневековых ценителей оказались настолько живучими и влиятельными, что дожили до эпохи научного литературоведения. Еще Кл. Ст. Льюис считал возможным утверждать, что дантовская «Комедия» «лучше» «Романа о Розе», и всерьез задавался целью показать, «почему именно и до какой степени он плох»: Льюис Кл. Ст. Аллегория любви. Исследование литературной традиции Средневековья // Он же. Избранные работы по истории культуры. М., 2015. С. 187.
6

Вернемся ненадолго в ХХ столетие: разве мы заполучили бы Кафку, послушайся Макс Брод последней воли друга и уничтожь он рукописи? Ведь иногда для истории культуры важно не выполнить завещание17. А если перед нами три рукописи, качественных и одинаково древних, «надежных», но с десятком разночтений на страницу? Всякий раз издатель принимает решение и всякий раз — сознательно или несознательно — свое решение он соотносит как с конкретным автором, если таковой известен, или с «идеей» автора, в создании текста так или иначе участвовавшего. Наконец, взгляд на литературный памятник, чуткий к палеографии и кодикологии, уже благодаря своей специфической компетенции подсказывает, что писец или писцы, поколения переписчиков — тоже участники жизни интересующего нас произведения, участники если не полноправные, то уж точно дееспособные18. Скромные переписчики «Романа о Розе» из самых добрых побуждений иногда обогащали или слегка меняли рифмы Гильома де Лорриса, пользуясь Жаном де Меном, например, заменяя figure («образ») на faiture («изделие») в пассаже о глядящемся в водяное зеркало Нарциссе (ст. 1487, 1558), возможно, отсылая к Пигмалиону, которому предстояло действительно «сделать» образ своими руками (ст. 20826, 20844), и к творениям Природы (ст. 19086). С точки зрения истории идей, замена небезынтересная. Целый ряд таких примеров подсказывает, что переписчики, словно заправские редакторы наших дней, стремились «причесать» роман для придания ему единства даже на лексическом уровне.

17. Kundera M. Les testaments trahis. Essai. P., 1993. P. 54.

18. О роли писцов в литературном процессе Средневековья см.: Zumthor P. La lettre et la voix. De la “littérature” médiévale. P., 1987. P. 107—115.
7

Но что с этим макияжем делать нам, читателям XXI в.? В подобных ситуациях компетенция текстолога, чутье критика, право научного издателя вступают в диалог с правами автора, авторов, переписчиков, первопечатников. Диалог мирный, но вовсе не всегда простой19. Мы ищем автора с такой же одержимостью, с какой историк искусства ищет «школу», «стиль» и «руку»20. И как в истории искусства этой благородной задаче часто приходится поставить границы невозможного, так и в реконструкции авторской воли в средневековом тексте вместо архетипа и Ur-Text часто мы довольствуемся «открытым произведением» и «отсутствующей структурой». Или, по меткому выражению Бернара Серкильини, воспеваем «хвалу разночтению»21. Можно также смириться с тем, что в истории средневековых текстов, во всяком случае, западных, следует различать два рода рукописной традиции. Одну, вслед за Альберто Варваро, можно назвать «стабильной» или, если переводить буквально, «пребывающей в покое» (quiescente), другую — «активной» (attiva). В первом случае переписчик редактирует текст исключительно ради исправления недостатков. Во втором он считает себя в праве модернизировать его, приспосабливать к специфическим условиям своей работы, вкусам заказчика, эпохи, страны22. Две эти позиции писцов действительно зафиксированы, и само их существование как раз многое говорит о бытовавших веками представлениях об авторском праве на собственный текст.

19. Huygens R. B. C. Ars edendi. A Practical Introduction to Editing Medieval Latin Texts. Turnhout, 2000. P. 19.

20. Focillon H. Éloge de la main // Idem. Vie des formes, suivi de Éloge de la main. P., 2007. P. 103.

21. Cerquiglini B. Éloge de la variante. Histoire critique de la philologie. P., 1989; d’Alverny M.-Th. Notes et observations au sujet des éditions de textes médiévaux // Probleme der Edition mittel- und neulateinischer Texte / hg. L. Hödl, D. Wuttke. Boppard, 1978. S. 42—43.

22. Varvaro A. Critica dei testi classica e romanza // Rendiconti dell’Accademia di archeologia, lettere e belle arti di Napoli. 1970. Vol. 45. P. 86—88. См. также: Holtz L. Autore, copista, anonimo // Lo spazio letterario del Medioevo. 1. Il Medioevo latino / a cura di G. Cavallo, Cl. Leonardi, E. Menesto. Vol. I. T. 1. Roma, 1992. P. 325—352.
8

При том, что современное законодательство об авторском праве высоко развито во всех цивилизованных странах, нетрудно догадаться, что проблема, которая нас здесь занимает в историческом ключе, выходит как за рамки юриспруденции, так и за рамки литературоведения и исторической поэтики. Она — сам механизм культуры, хотя бы потому, что «текст, лишившись отца, обретает приемных родителей — читательскую публику»23. Она же — не последнее звено в цепи социальных связей, потому что они осуществляются с помощью речи, как устной, так и записанной. Любой из нас, услышав нечто связное, задается первым вопросом семиолога: кто говорит? И только после этого мы интересуемся: зачем он это сказал? В медиевистике проблема авторства так же важна, как во всех других областях исторической науки, в особенности потому, что средневековой словесности до сих пор довлеет целый ряд расхожих представлений, от анонимности до подражательности и плагиата. Все эти представления, которые инстинктивно хочется закавычить, не безосновательны, но все их пора нюансировать, и работа в этом направлении ведется, по крайней мере начиная с открытий Яуса, Зюмтора и особенно Минниса24. Для этого нам следует прислушаться к тому, что о своих и чужих авторах говорили средневековые знатоки.

23. Ricœur P. Éloge de la lecture et de l’écriture // Études théologiques et religieuses. 1989. Vol. 64. P. 403.

24. Jauss H. R. Alterität und Modernität der mittelalterlichen Literatur. Gesammelte Aufsätze 1956—1976. München, 1977. S. 22—23; Зюмтор П. Опыт построения средневековой поэтики. СПб., 2003. С. 64—74 (первое издание: 1972); Minnis A. J. Medieval Theory of Authorship. Scholastic Literary Attitudes in the Later Middle Ages. Philadelphia, 1988.
9

Средневековье не просто внимательно относилось к вопросу авторства, но зачастую бывало им одержимо. Наличие имени выводило произведение из области анонимности, в которой никто ни за что не отвечает, в область авторитета. Точно так же, как народу, с точки зрения любого масштабно мыслящего средневекового историка, чтобы войти в историю, нужны были правители, известные по имени, так же и всякой мысли, изложенной на письме, нужен был автор. В слове auctor различали как глагол augere, увеличивать (откуда и «август»), потому что писатель обогащает латинский язык, так и acta, «деяния», потому что писатель пишет «историю», а заодно и греческое autenten, «главный» (откуда и «аутентичный»)25. Не только собственно содержание произведения важно было для понимания, но и возможность увидеть его следы в прошлом, далеком или близком, обстоятельства его возникновения. Они непосредственным образом влияли на оценку и истолкование текста. Эта уверенность отразилась в осмыслении аутентичного текста, «подлинника», с одной стороны, и апокрифа, с другой стороны. Они стали особенно четко противопоставляться с XIII в., хотя эта дихотомия была понятна и прежде. В XI—XII вв. в школьной среде стали появляться дидактические пособия, дававшие ученикам правильный настрой перед тем, как браться за классические тексты, христианские и языческие, своего рода «введения к авторам», accessus ad auctores. В них фактически все сочинения приписывались конкретным именам, кроме разве что «Физиолога»26. Такие auctoristaе, то есть «автороведы», разъясняли, что значат заголовки и прологи, как они соотносятся с содержанием конкретных сочинений, с их авторитетностью и подлинностью. Само слово titulus, «заглавие», пришлось возвести к имени Titanus, «то есть солнцу, в уменьшительном смысле или по аналогии; уменьшительно, потому что слаб свет конкретного сочинения по сравнению со светом солнца, по аналогии же потому, что восходящее солнце весь мир озаряет, а заголовок — все сочинение»27. Понадобился даже специфический неологизм (каких Средневековье, впрочем, никогда не боялось): auctorabile, «авторизуемое», то есть такой материал, который кому-то можно приписать и, следовательно, воспринять всерьез, в отличие от secretum, sine suprascriptione («без заголовка») apocryphum, inauctorabile («не авторизуемое»)28.

25. “Qui libros componunt vel exponunt auctores vel poetae vel vates vel commentatores id est expositores dicuntur, auctores eo quo latinam augeant linguam vel quod acta, id est historias, scribant, vel a greco autenten quod est principale” (Bernard d’Utrecht. Commentum in Teodolum // Accessus ad auctores / ed. R. B. C. Huygens. Leiden, 1970. P. 59).

26. Ibid. P. 26.

27. “Titulus autem Servio adtestante a Titano, id est a sole, per diminutionem vel per similitudinem dicitur: per diminutionem dicitur, quia parva lux est istius operis respectu totius solis, per similitudienm autem, <quia> sicut sol oriens illuminat totum orbem, sic titulus sequens opus” (Ibid. P. 29).

28. Ibid. P. 59. Дюканж дает довольно богатую гамму производных [Электронный ресурс]. URL: >>> (дата обращения: 10.10.2019).
10

В этом смысле характерна ситуация авторства Священного Писания. Для вдумчивого (не всякого) средневекового читателя было принципиально важно, что у каждой книги Библии был свой автор, живой человек, хотя общим для всех был Святой Дух, divinus auctor. Царственные имена Давида и Соломона «ручались» за приписанные им книги, при том, что оба были великими грешниками. Формально, умерший в идолопоклонстве среди языческих наложниц Соломон не мог даже надеяться на рай, в котором не отказывали его раскаявшемуся отцу29. И все же имя, приданное книге, — в принципе не «имя сочинителя», но имя «содержания», имя самого предмета30. Оно сливается и с заглавием, и с произведением. Теодорих Шартрский, берясь в 1140-х гг. за комментарий «Шестоднева», первых стихов Книги Бытия, рассуждал о названии книги, о цели, о намерении и стиле автора — пророка Моисея31. Экзегеты Писания XII—XIII вв. отлично знали, что стили богодухновенных, но все же таких же живых писателей, как они сами, могли меняться и что эти auctores применяли их, преследуя различные литературные и идеологические цели32. А значит, изучать и комментировать божественных авторов можно было фактически так же, как Вергилия, Марциана Капеллу или Овидия. Один комментарий на «Фиваиду» Стация задавался вопросом, почему у древних такие длинные имена, и отвечал: «Чтобы через похвалу автору произведение обрело подлинность»33.

29. 3 Цар. 12. Блок М. Загробная жизнь царя Соломона // Одиссей. Человек в истории. М., 2002. С. 243. Об амбивалентности образа Соломона см.: Torijano P. A. Solomon the Esoteric King. From King to Magus, Development of a Tradition. Leiden, Boston, Köln, 2002. S. 142—224.

30. Аверинцев С. С. Авторство и авторитет // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания / отв. ред. П. А. Гринцер. М., 1994. С. 108.

31. Теодорих Шартрский. Трактат о шести днях творения. Гл. 1 / пер. О. С. Воскобойникова и П. В. Соколова // Шартрская школа / изд. подг. О. С. Воскобойников. М., 2018. С. 70. Ср.: Бернард Сильвестр. Комментарий на первые шесть книг «Энеиды» Вергилия / пер. Р. Л. Шмаракова // Там же. С. 155—156.

32. Minnis A. J. Op. cit. P. 87, 130.

33. “Ut per ea actore commendato opus autenticum reddatur”. Цит. по: Olsen B. M. L’érude des auteurs classiques latins au XIe et XIIIe siècles. Vol. IV, 1. La réception de la littérature classique, travaux philologiques. P., 2010. P. 158.
11

Навязчивая идея приписать текст к конкретному имени Средневековью была свойственна так же, как нашему времени и нашей филологии, нередко и не без толку ломающей копья об атрибуции. Но если современная наука, как и вслед за ней современный читатель, стремится увидеть в авторе индивида, средневековый словесник, grammaticus, искал образ, персонажа, чьи моральные качества и жизненные обстоятельства соответствовали тексту, находили в нем отражение, обеспечивали его авторитет и легитимировали рецепцию. Характерный и хорошо известный у нас пример тому — созданные после заката окситанской лирики жизнеописания трубадуров, где каждая такая vida соревновалась в увлекательности с соседней, но в любом случае отражала «увлекательность» лирики каждого автора, призвана была увековечить в памяти читателя достоинство великой, но уходящей в прошлое поэзии34. Возможно даже, что такой настрой кое-что объясняет в тысячелетнем развитии семантики слова persona от театральной маски, «личины» до «личности»35. И уж как минимум он — один из главных механизмов становления литературы на новых языках.

34. Жизнеописания трубадуров. Жан де Нострадам. Жизнеописания древних и наиславнейших провансальских пиитов, во времена графов провансских процветших / изд. подг. М. Б. Мейлах. М., 1993.

35. Bourgain P. Les auteurs dans les “Accessus ad auctores” // Auctor et auctoritas in latinis medii aevi litteris / ed. E. d’Angelo, J. Ziolkowski. Firenze, 2014. P. 123.
12

От Исидора Севильского средневековая интеллектуальная традиция унаследовала уверенность, что в форме слова скрыты содержание и смысл того, что оно обозначает. Происхождение слова, то есть его «этимология», так же связано с Промыслом, со всей тварной структурой мироздания, как с конкретной вещью36. Такой взгляд держался долго, хотя сегодня, кажется, неприемлемым37. Поэтому имя автора тоже нередко говорило «само за себя». Катон «мудр», ибо «смышлен»: catus. Проспер Аквитанский воплощает благоденствие и правосудие: prosperitas, equitas. Седулий сведущ в Писании, ибо изучал его с великим прилежанием: sedulus38. Это, однако, не значит, что содержание их произведений тоже видели в свете подобной этимологизации. Астролог Михаил Скот, обращаясь к императору Фридриху II, свой этноним обыгрывал в понятном в Южной Италии лингвистическом ключе: ego Michael Scottus, tamquam scottatus, «я, Михаил Скот, как бы обжаренный»39. За юмористической насмешкой над самим собой стояла вполне «глубокая игра»: куртуазный жест интеллектуала, подносящего произведение на суд государя. Он хорошо понимал, кто перед ним, но и авторство свое подчеркивал не раз и не два, и вполне определенно, без обиняков. Более того, он был уверен, что тот, кто возьмет на себя труд прочесть весь его трактат, назовется «новым астрологом»40. Тем не менее, и его собственные сочинения подвергались в дальнейшем серьезным искажениям и интерполяциям, и его переводы критиковались ближайшими потомками за реальный плагиат: Роджер Бекон, в выражениях не стеснявшийся, обвинял его в том, что он попросту приписал себе труд одного иудея. Но и сам Михаил Скот, постоянно оглядываясь на разного рода philosophi древних и новых, не часто называл их по именам и заимствовал чужие мысли без зазрения совести.

36. Ribémont B. Littérature et encyclopédies du Moyen Âge. Orléans, 2002. P. 9—10.

37. «Как известно, в языке знак образуется не по «аналоговой» модели (слово «бык» не похоже на быка), а в соответствии с кодом цифрового типа» (Барт Р. Указ. cоч. С. 277).

38. О Катоне: Conrad d’Hirsau. Dialogus super auctores // Accessus ad auctores. P. 84. О Седулии: Ibid. P. 89. О Проспере: Ibid. P. 28.

39. Скот явно воспользовался глаголом из вольгаре — scottare: Michael Scottus. Liber particularis. 88.4 / ed. O. Voskoboynikov. Firenze, 2018. P. 223.

40. Ibid. P. 65.
13 Так же легко с «авторитетами» поступали многие мыслители XII—XIII вв. Возможно, они считали, что кем-то где-то когда-то произнесенная мысль становилась тем самым всеобщим достоянием. Если же она высказывалась неверным, ее и вовсе полагалось забрать: логика такой интеллектуальной экспроприации лежала в основе потока переводов XII—XIII вв. С помощью перевода высказанная на латыни, языке христианской культуры, чужая мысль становилась своей, обретала статус auctoritas: в словоупотреблении того времени она обозначала вовсе не только «авторитетность» или, в политическом контексте, «власть», но и конкретную цитату. В школьных диспутах сталкивались как раз auctoritates — сентенции, аксиомы, гипотезы, мнения, за которыми, конечно, стояли конкретные имена. Их же должен был привести в свое оправдание на обоих судах Абеляр. Но мы должны учитывать, что значимость, авторитетность этих имен складывалась как раз из их сентенций, с учетом их распространенности, аутентичности, ортодоксальности. И все эти характеристики отнюдь не всегда и не для всех были константами.
14

«Автороведы», судя по всему, как раз учили различать у авторов свое и чужое, вырабатывали у слушателей навыки вдумчивого чтения. В этом плане, особенно показателен «Диалог об авторах» Конрада из Хирзау (ок. 1070—1150), едва ли не самого умного словесника из монахов первой половины XII в. В диалоге, как нетрудно догадаться, беседу ведут школяр и учитель, и эта форма позволяла на протяжении всего Средневековья ставить довольно каверзные вопросы, необязательно претендуя на их окончательное решение. Конрад — не исключение41. Показателен он и тем, что собрал сведения из предшествующих accessus и представил их в форме беседы, в порядке, следовавшем за школьной программой. Для начала ученик формулирует набор «источниковедческих» вопросов, с которыми ему следует открывать любую рукопись. «Объясни мне, пожалуйста, кратко, в общих чертах, что школяру нужно искать у авторов, которыми обычно питается цветущий ум юнцов: кто автор, что из себя представляет, сколько, когда, каким образом, то есть стихами или прозой, он написал, исходя из какого сюжета и с какими намерениями каждое его произведение возникло и какую цель оно преследовало. Спрошу еще о титульном листе: какова разница между названием, предисловием и прологом, что отличает поэта от историописателя и проповедника, поэзию — от поэмы, разъяснение — от изложения, ночные размышления — от переложения, аллегорию — от тропологии и анагогии. Что такое книга, что — проза, что — поэзия, что — сказка, а что — изображения, называемые схемами, и следует ли искать одно у церковных авторов, другое — у языческих. Введение к большим и малым авторам, как мне представляется, должно быть кратким разрешением этих вопросов»42.

41. Cardelle de Hartmann C. Lateinische Dialoge 1200—1400. Literaturhistorische Studie und Repertorium. Leiden, Boston, 2007. S. 35—40; Tunberg T. O. Conrad of Hirsau and His Approach to the Auctores // Medievalia et Humanistica. 1987. Vol. 15. P. 65—94.

42. “Summatim et quodam breviario precor explicari a te quid in singulis auctoribus scolastici, quibus imbui floribunda tyrunculorum solent ingenia, requirendum sit, id est quis auctor sit, quid, quantum, quando vel quomodo, id est utrum metrice vel prosaice, scripserit, qua etiam materia vel intentione opus cuiusque exordium sumpserit, ad quem finem ipsa scriptionum series relata sit ; quero etiam de pagina liminari, quid distet inter titulum et prefacionem et proemium et prologum, inter poetam et historiographum et sermonarium, inter poesim et poema, inter explanationem et expositionem et lucubratiunculam et translationem, inter allegoriam, tropologiam et anagogen, quid sit liber, quid prosa, quid rithmus, quid fabula, quid figurae quae dicuntur scemata et si qua sunt alia sive ecclesiasticis auctoribus seu gentilibus auctoribus requirenda. Quorum omnium brevis solutio videtur mihi quaedam ad auctores intelligendos magnos vel minimos introductio” (Conrad d’Hirsau. Op. cit. P. 72—73).
15

Перед нами фактически аннотация к учебной программе, которая затем излагается в форме, доступной и понятной молодому послушнику. Конрад преподавал монахам, и у него нетрудно заметить как личные симпатии, так и иерархию авторов, от «римлян» к христианским Отцам и Писанию. Это естественно. Между тем, около 1130 г., когда он пишет, возрождение Овидия и неоплатонизм шартрского толка позволяли аллегоризировать самые неортодоксальные сочинения древности. Конрад не мог не отреагировать, поэтому его Ученик, Discipulus, пристает к Учителю с довольно каверзными вопросами. Например, как «Христову юнцу», Christi tyrunculus, читая Овидия, отыскать золото среди навоза, не замаравшись? Как христианин, Учитель не приемлет ни эротики, ни «Метаморфоз», где какие-то боги превращают человека, созданного по образу и подобию Бога, в животных и камни. Но он же абсолютно уверен, что Овидий знал, что Творец у всех творений один, о чем поэт сам и поведал, пусть в сомнениях, ослепленный собственным невежеством. В конце концов, заключает Учитель, Господь открывается и разуму и через откровение, но, если б открывался полностью разуму, то благодать оказалась бы излишней43. Заметим, что даже Гораций, в сравнении с Овидием «пуританин», называется у Конрада только поэтом, либо poetrida, то есть «стиховед», поскольку написал «Искусство поэзии». Овидий же все же именно автор, что в его шкале ценностей значит немало. Следовательно, этот монах вполне способен на «благосклонное прочтение», lectio benevolentior, которое лежит в основе энциклопедического и гуманистического стиля мышления XII—XIII вв.

43. “Discipulus. Cum tanta nobis subpetant, quorum honesta lectio nos ingenio quidem acuit et provocat ad virtutes, cur scripta viciosa sunt appetenda, quorum sensus inficit studiis exercitanda ingenia? Cur ovidiani libris Christi tyrunculus docile summittat ingenium, in quibus etsi potest aurum in stercore inveniri, querentem tamen polluit ipse fetor adiacens auro, licet avidum auri? Magister. Rationabili spiritu duceris mentem avertens ab errore falsitatis, quia etsi auctor Ovidius idem in quibusdam opusculis suis, id est Fastorum, De Ponto, De nuce et in aliis utcumqua tolerandus esset, quis eum de amore croccitantem, in diversis epistolis turpiter evagantem, si sanum sapiat, toleret? Nonne auctorem eundem maximam dixerim partem ydolatriae in Metamorfosion, id est in transformatione substantiarum, ubi obscurata in se ratione, qua ad imaginem et similitudinem dei factus est, de homine lapis et bestia factus et avis, mutatam scribit a diis in bestias diversas naturam creaturae rationalis? … Putasne eum Ovidium, de quo nobis sermo est, nescire unum esse creatorem rerum omnium, de quo dubitative loqui videtur cum de primordiis creaturarum loqui videtur : Quisquis, inquiens, fuit ille deorum (sicut Athenienses ignoto deo altare ponebant), cum magis per ipsum ambiguum ignorantiam veri dei noluerit cecitate confusus vel hominum potestate retractus summo deo, quem rerum creatorem noverat, exhibere?” (Ibid. P. 114—115).
16

Иерархия авторов и авторитета выражала систему ценностей читателя и словесника того времени. Эта связь формировалась диалектически, в постоянном взаимовлиянии и с постоянными, как я сказал раньше, смещениями в системе координат. Одним из ключевых слов, выражавших степень близости того или иного древнего автора, было притяжательное местоимение «наш». Вместе с тем, и безусловно «наш» автор зачастую нуждался в открытии, и таких открытий XII столетие принесло, как известно, немало. Конечно, не для всех «нашими» стали Платон, Овидий и даже Цицерон. Для всех — Боэций. Все знали, что он покоится рядом с Августином в старой лангобардской столице — Павии. Числили его в мучениках. Зачитывались его небольшими богословскими сочинениями и нередко комментировали отдельно его удивительный гимн Творцу, входящий в «Утешение философией», неоплатонический и христианский одновременно. «О зодчий мира» («Утешение философией», III, ст. IX) — гениальное в своей краткости и точности изложение «Тимея»44. Короткое анонимное «Объясненьице», Explanatiuncula, по тональности близкое Шартру, давало мыслителю того времени некоторое представление о том, как читать именно боэциевскую поэзию, в ее особой связи с его же философией. Сделано это было с замечательным чувством такта, что само по себе симптоматично для своего времени45. «О зодчий мира» одновременно и гимн, и молитва, в которой Боэций умоляет Отца дать узреть молящемуся небесный порядок в хаосе земного мира. Но говорит-то не он, не Отец, а Философия!

44. Huygens R. B. C. Mittelalterliche Kommentare zum « O qui perpetua » // Sacris erudiri. 1954. Bd. 6. S. 373—427; Commentaries on Boethius by Thierry of Chartres and his School / ed. N. Häring. Toronto, 1971.

45. München. Bayerische Staatsbibliothek. Clm 14689. Fol. 88r — 94r. Комментарий был обнаружен Андре Верне и опубликован о. Эдуаром Жоно: Jeauneau É. “Lectio philosophorum” // Études sur l’école de Chartres. Amsterdam, 1973. P. 309—332. «Boetius noster». Ibid. P. 323.
17

Вдумчивый христианин, не сомневаясь в «нашести» Боэция, прекрасно понимал, что, готовясь к смерти, этот «богослов» зовет в утешители не Бога, а небесную возлюбленную, но все же тварь. Не обошел этот вопрос и Конрад. Ученик обратил его внимание на то, что Боэций славился не только мудростью, но и богатством и знатностью рода. Учитель осадил его: мол, я собирался толковать с тобой не о нраве или богатстве, но о содержании сочинений46. Боэций много написал, перевел, переложил, прокомментировал, надиктовал, достойно описал философское утешение, потому что пострадал много. Но, если о смысле произведений мы все узнаем из предисловий, не унимается ученик, отчего же Боэций своему сочинению об утешении и презрении к миру не предпослал пролога? Учитель: за него все говорит incipit, заголовок: Anicii Manlii Severini Boetii viri illustrissimi exconsularis ordinarii patricii de consolatione Philosophiae liber incipit. «Начинается книги об утешении Философией славнейшего мужа, некогда консула, ординарного патриция Аникия Манлия Северина Боэция». Он не стал бы хвастать титулами, утверждает Конрад, если б не желал оправдаться перед палачами. Но могли добавить и дружественные читатели (иными словами, переписчики), указывая на его благородство, «потому что в этом титуле одно указывает на добродетель души, другое — на славу, одно — на испытание, другое — на благочестие и мирскую власть. К тому же имя его говорит само за себя: Аникий-непобедимый (по имени богини), Манлий — из старого рода, Северин — духом суровый (от лат. severus), Боэций — помощник в скорбях, illustrissimus в славе и чистой совести, бывший консул, то есть человек чистой совести, ординарный, ибо взнуздал свой дух мужественным упражнением разума, патриций, потому что подражал нравам предков. «Думаю, тебе очевидно, что заголовок этот в полной мере выражает добродетельность, достоинство и благородство Боэция»47.

46. “De auctorum moribus vel diviciis tecum conferre non proposui, sed quid in eorum scriptis querendum materia vel intentione fuerit, quibus agnitis totus profectus esset in agnitione lectoris: muta enim liminari pagina vel scriptoris intentione vel materia, quis operis perpendit sequentia?” (Conrad d’Hirsau. Dialogus de auctoribus // Accessus ad auctores. Conrad d’Hirsau. Op. cit. P. 105—109).

47. Ibid. P. 106.
18

Не удивительно ли, допытывается Ученик, что настоящий христианин, totus catholicus, так часто говорит о Фортуне, а изящное свое сочинение полностью лишил свидетельств из Писания? Вопрос этот, замечу, по сей день больше всего волнует любого читателя самого значительного философского сочинения VI в. Вот ответ Конрада: «Причин тому две. Во-первых, оказавшись среди врагов истины, снабди он свой труд свидетельствами из Писания, то обратил бы тысячи неверных, но это не входило в его планы. Во-вторых, мудрец, желая показать неопределенность событий земной жизни, решил опираться на разум, а не на авторитет Писания и как бы исключительно разумными доводами заставить презирать мир, и в то время ссылка на божественное писание ничего бы ему не дала, потому что недобрый читатель истолковал бы ее превратно. Обрати также внимание, что эта книга аргументированно обращается к опытным читателям и ученым, но подходит и для новичков и простецов: здесь и сильный под розгой попотеет, и слабый под тяжестью шею не склонит, по народной поговорке: «Где ягненок идет вброд, а слон переплывает». Этот автор лучше всех изложил семь свободных искусства, сообразуясь со способностями любого стремящегося к философии. Случается, что ум читателя с трудом постигает изложенное писателем, и тогда стиль отвращает ученика от занятий: то легкое произведение оскорбляет его своей грубостью, то, напротив, изящный труд сложными оборотами затемняет смысл прочитанного. А Боэций, абсолютно свободный, свободным языком придал свободным искусствам серьезный и ясный смысл, изложив его собственным стилем»48.

48. “Huius rei gemina causa est, et prima quidem quod qui inter hostes veritatis versabatur, si testimoniis scripturae cingeret opus quod fecerat, incredulorum milia combureret quod non inelligebat; secunda causa est, quod vir prudentissimus ad incertos temporalium eventus demonstrandos ratione magis uti voluit quam Scripturarum auctoritate, ut vel sola ratione mundi contemptum persuaderet, qui tunc temporis nihil ex auctoritate divina ex perverso interprete vel lectore proficeret. Et hoc tibi notandum, quod liber iste sicut in argumentis suis ingeniosissimos lectores et doctores sollicitat, sic et minoribus et minus capacibus ingenio se coaptat, ut fortis sub fasce desudet et fragilis sub onere cervicem non inclinet, iuxta illud vulgare proverbium : Ubi agnus ambulat et elephans natat. Septem enim artium liberalium disciplinas caeteris perfectius auctor iste comprehenderat ideaoque liberiori stilo literam suae lectionis pro capacitate cuiuslibet philosophiae studioso exhibebat. Ubi enim scriptoris progressum altiorem tardius ingenium lectoris invenit, sepe dictaminis ordo docendum ab ipsis studiis suis avertit et retrahit: aut enim opus leve rusticitate sua legentem offendit, aut si urbanitatem afferrat, sepe tortuosis amfractibus obscuritatem lectionis ostentat. Sed Boetius, liber ex omni parte, liberalibus disciplinis libera lingua sensum gravem et apertum proposuit in modo suae lectionis et dictaminis” (Ibid. P. 108—109).
19 Пришло время сделать некоторые выводы. Я неслучайно, возможно, немного рискованно передал modus suae lectionis vel dictaminis обобщенным термином «стиль». Будучи понятием весьма неопределенным, хотя и вполне применяемым, он все же восходит в том числе к modus, к терминологии средневековых поэтик и вообще той самой средневековой школьной словесности, о которой мы говорили. Чувствительность к тому, как излагается мысль конкретного автора, служит Конраду аргументом для доказательства авторитетности его сочинения, даже если оно очевидным образом обманывает ожидания христианина. Стиль или, если угодно, обстоятельства жизни (невинная жертва неправедного короля), стиль мышления и стиль изложения оказываются на той же чаше весов в споре об авторских правах, что и titulus, точнее, incipit. Заметим в этой связи одно важное обстоятельство, о котором нередко забывают при общем взгляде на средневековую словесность. Возможно, около трети средневековых сочинений самых разных жанров дошло до нас анонимными, еще немалая доля — в неверных атрибуциях, иногда исправимых средствами филологии, иногда нет. Этот простой факт вроде бы противоречит высказанному мною ранее утверждению о том, как Средневековье вообще переживало за «авторство». Мы должны, однако, учитывать, что этот самый incipit или explicit, который зачастую и должен был играть роль привычного титульного листа, «выходных данных», копирайта, зачастую писался в последнюю очередь. А если сочинению в мастерской хотели придать солидности, то его написание могли доверить и каллиграфу или художнику, которого могло не оказаться на месте в нужный момент. Или нужно было подвезти яркие (красные, синие, зеленые) краски. Если этого не происходило, и рукопись, не дождавшись «титула», уходила, текст получал специфическую свободу анонимности. Через поколение, через столетие, через несколько столетий, кому-то приглянувшийся текст мог обрести и новое авторство, а вслед за ним — авторитетность. Именно отсюда явилось нам множество «псевдо-Августинов», «псевдо-Бонавентур», «псевдо-Аристотелей» и прочих auctoritates. Конечно, эти технические обстоятельства создания и бытования текстов в средневековой Европе объясняют далеко не все в интересующем нас вопросе. Я попытался показать, что специфику западно-средневековой «ситуации авторства» следует искать как в том, что думали и говорили о себе сами поэты и прозаики, так и в том, как обходились с ними переписчики и что о них думали читатели и потомки.

References

1. Averintsev S. S. Avtorstvo i avtoritet // Istoricheskaya poehtika. Literaturnye ehpokhi i tipy khudozhestvennogo soznaniya / otv. red. P. A. Grintser. M., 1994. S. 105—125.

2. Andreev M. L. Literatura Italii. Temy i personazhi. M., 2008.

3. Andreev M. L. Rytsarskij roman v ehpokhu Vozrozhdeniya. M., 1993.

4. Bart R. Izbrannye raboty. Semiotika, poehtika / sost. G. K. Kosikov. M., 1989.

5. Bakhtin M. M. Problemy tvorchestva Dostoevskogo. L., 1929.

6. Blansho M. Prostranstvo literatury. M., 2002.

7. Blok M. Zagrobnaya zhizn' tsarya Solomona // Odissej. Chelovek v istorii. M., 2002. C. 237—260.

8. Gijom de Lorris, Zhan de Myon. Roman o Roze / per. I. B. Smirnovoj. M., 2007.

9. Dante Alig'eri. Bozhestvennaya komediya / per. M. Lozinskogo; izd. podg. I. N. Golenischev-Kutuzov. M., 1967.

10. Dante Alig'eri. Malye proizvedeniya / izd. podg. I. N. Golenischev-Kutuzov. M., 1968.

11. Zhizneopisaniya trubadurov. Zhan de Nostradam. Zhizneopisaniya drevnikh i naislavnejshikh provansal'skikh piitov, vo vremena grafov provansskikh protsvetshikh / izd. podg. M. B. Mejlakh. M., 1993.

12. Zyumtor P. Opyt postroeniya srednevekovoj poehtiki. SPb., 2003.

13. Mandel'shtam O. Razgovor o Dante // On zhe. Sochineniya. T. 2. M., 1990. S. 214—255.

14. Shartrskaya shkola / izd. podg. O. S. Voskobojnikov. M., 2018.

15. Accessus ad auctores / ed. R. B. C. Huygens. Leiden, 1970.

16. Badel P.-Y. Le Roman de la Rose au XIVe siècle. Étude de la réception de l’œuvre. Genève, 1980.

17. Barański Z. G. The Epistle to Can Grande // The Cambridge History of Literary Criticism. Vol. 2. The Middle Ages / ed. A. Minnis, I. Johnson. Cambridge, 2005. R. 583—589.

18. Bourgain P. Les auteurs dans les «Accessus ad auctores» // Auctor et auctoritas in latinis medii aevi litteris / ed. E. d’Angelo, J. Ziolkowski. Firenze, 2014. R. 119—132.

19. Cardelle de Hartmann C. Lateinische Dialoge 1200—1400. Literaturhistorische Studie und Repertorium. Leiden, Boston, 2007.

20. Cerquiglini B. Éloge de la variante. Histoire critique de la philologie. P., 1989.

21. Commentaries on Boethius by Thierry of Chartres and his School / ed. N. Häring. Toronto, 1971.

22. Commentum in Boethium // München. Bayerische Staatsbibliothek. Clm 14689. Fol. 88r — 94r.

23. d’Alverny M.-Th. Notes et observations au sujet des éditions de textes médiévaux // Probleme der Edition mittel- und neulateinischer Texte / hg. L. Hödl, D. Wuttke. Boppard, 1978. S. 41—54.

24. Dante Alighieri. Commedia. Vol. 3. Paradiso / ed. A. M. Chiavacci Leonardi. Milano, 1997.

25. Duby G. Mâle Moyen Âge. P., 1990.

26. Focillon H. Vie des formes, suivi de Éloge de la main. P., 2007.

27. Foucault M. L’archéologie du savoir. P., 1969.

28. Foucault M. L’ordre du discours. P., 1971.

29. Guillaume de Lorris, Jean de Meun. Le Roman de la Rose / ed. F. Lecoy. T. I. P., 1965. T. II. P., 1966. T. III. P., 1970.

30. Guillaume de Lorris. Roman de la Rose / ed. D. Poirion, présentation et traduction par J. Dufournet. P., 1999.

31. Holtz L. Autore, copista, anonimo // Lo spazio letterario del Medioevo. 1. Il Medioevo latino / a cura di G. Cavallo, Cl. Leonardi, E. Menesto. Vol. I. T. 1. Roma, 1992. P. 325—352.

32. Huot S. The Romance of the Rose and its Medieval Readers: Interpretation, Reception, Manuscript Transmission. Cambridge, 1993.

33. Huygens R. B. C. Ars edendi. A Practical Introduction to Editing Medieval Latin Texts. Turnhout, 2000.

34. Huygens R. B. C. Mittelalterliche Kommentare zum “O qui perpetua” // Sacris erudiri. 1954. Vol. 6. P. 373–427.

35. Jauss H. R. Alterität und Modernität der mittelalterlichen Literatur. Gesammelte Aufsätze 1956—1976. München, 1977.

36. Jeauneau É. “Lectio philosophorum”. Études sur l’école de Chartres. Amsterdam, 1973.

37. Kundera M. Les testaments trahis. Essai. P., 1993.

38. L’Apparicion Maistre Jehan de Meun et le Somnium super materiam scismatis d’Honoré Bonet / ed. I. Arnold. Le Puy en Velay, 1926.

39. Lucken Chr. Jean de Meun, continuateur, remanieur et auteur du Roman de la Rose de Guillaume de Lorris // Jean de Meun et la culture médiévale. Littérature, art, sciences et droit aux derniers siècles du Moyen Âge / sous la direction de J.-P. Boudet et al. Rennes, 2017. P. 81—106.

40. Michael Scottus. Liber particularis. Liber physonomie / ed. O. Voskoboynikov. Firenze, 2019.

41. Minnis A. J. Medieval Theory of Authorship. Scholastic Literary Attitudes in the Later Middle Ages. Philadelphia, 1988.

42. Olsen B. M. L’étude des auteurs classiques latins au XIe et XIIIe siècles. Vol. IV, 1. La réception de la littérature classique, travaux philologiques. P., 2009.

43. Ribémont B. Littérature et encyclopédies du Moyen Âge. Orléans, 2002.

44. Ricœur P. Éloge de la lecture et de l’écriture // Études théologiques et religieuses. 1989. Vol. 64. R. 395—405.

45. Roman de la Rose // Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. fr. 378.

46. Roman de la Rose // Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. fr. 1573.

47. Strubel A. Jean de Meun figure de l’aucteur dans le Roman de la Rose // Jean de Meun et la culture médiévale. Littérature, art, sciences et droit aux derniers siècles du Moyen Âge / Sous la direction de J.-P. Boudet et al. Rennes, 2017. P. 47—60.

48. Torijano P. A. Solomon the Esoteric King. From King to Magus, Development of a Tradition. Leiden; Boston; Köln, 2002.

49. Tunberg T. O. Conrad of Hirsau and His Approach to the Auctores // Medievalia et Humanistica. 1987. Vol. 15. P. 65—94.

50. Varvaro A. Critica dei testi classica e romanza // Rendiconti dell’Accademia di archeologia, lettere e belle arti di Napoli. 1970. Vol. 45. P. 73—117.

51. Zumthor P. La lettre et la voix. De la “littérature” médiévale. P., 1987.