Nation in the Imperial and Post-Imperial Dimension: the Multidimensionality of the Historical Experience of the 19th — 21st Centuries
Table of contents
Share
Metrics
Nation in the Imperial and Post-Imperial Dimension: the Multidimensionality of the Historical Experience of the 19th — 21st Centuries
Annotation
PII
S207987840002436-8-1
DOI
10.18254/S0002436-8-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Velikhan Mirzekhanov 
Affiliation:
Institute of World History RAS
Russian State University for the Humanities
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract
The article focuses on the fact that in determining the formats of state-building and political organization of societies by modern historical science, not only national vectors should be taken into account, but also the diversity of imperial practices. The processes of state and nation building in the Imperial and post-Imperial dimension are analyzed on a broad historical material. It is concluded that the formation of empires led to the strengthening of the national at the expense of the colonial and to their active rapprochement. Colonizers and colonized in each historical situation by their goals, actions and inaction mutually determined the nature and dynamics of the relevant processes, re-perceived and identified themselves and the “other”, while building social boundaries, highlighting cultural differences. Identity in the contemporary world is conceptually related to what is called the cultural frontier, when mental and cultural identity is not indifferent to the presence and ambiguity of the Other. A nation, a national culture cannot remain alone with its identity, so that distinguishes it from other nations, cultures. Identity requires communicative space and correlation with other socio-cultural fields.
Keywords
empires, nations, nationalism, identity
Received
17.09.2018
Publication date
28.09.2018
Number of characters
28319
Number of purchasers
41
Views
2164
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1

Историки очень долго смотрели и даже сегодня во многом продолжают смотреть на историю XIX—ХХ вв., прежде всего, как на историю наций-государств, и противопоставлять нацию-государство и империю как две совершенно разные, несовместимые формы политической организации. XIX в. был веком империй и национализма, а не только веком наций-государств.

2

Ю. Остерхаммель говорит о том, что XIX в. не был веком наций-государств, но веком империй и национализма. Он описывает четыре типа (или сценария) возникновения наций-государств. Первый тип — «революционная автономизация». В Европе по этому сценарию возникли государства на Балканах — Греция, Сербия, Черногория, Румыния, Болгария — отколовшиеся от Османской империи. Вне Балкан сценарий «революционной автономизации» был характерен для Бельгии1. Второй тип возникновения наций-государств Ю. Остерхаммель называет «гегемоническая унификация». Классические примеры такого сценария — Германия и Италия, где одна из частей, Пруссия в Германии и Пьемонт-Сардиния в Италии, сыграла лидирующую роль в объединении нации. Элиты Германии и Италии видели в имперской экспансии способ консолидировать нацию и присоединиться к клубу великих держав Европы2. Третий сценарий возникновения наций-государств называется «эволюционной автономизацией»3. Единственный европейский пример — Норвегия, которая, в результате длительного процесса расширения автономии, мирно прекратила династический союз со Швецией в 1905 г. Четвертый вариант связан с бывшими центрами империй, которые были «покинуты» имперской периферией. В качестве примеров этого сценария Ю. Остерхаммель приводит Испанию и Португалию. Отчасти к этой группе можно отнести и другие «сжимавшиеся» империи — Швецию, Данию, позднее — турецкое ядро османской империи4.

1. Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century / transl. by P. Camikker. Princeton, New Jersey, 2014. P. 407—409.

2. Ibid. P. 409—412.

3. Ibid. P. 412.

4. Ibid. P. 417—419.
3

Типология, предложенная Ю. Остерхаммелем, не учитывает один из наиболее важных сценариев строительства наций в XIX в., а именно — строительство имперских наций в имперских метрополиях. Потому к сценариям немецкого ученого можно добавить еще один. Внимательный взгляд на глобальную историю XIX—XX столетий показывает, что наиболее значительные проекты строительства наций осуществлялись именно в метрополиях империй. Британский историк Генри Камен справедливо заметил, что мы привыкли думать, что нации создавали империи, в то время как в действительности империи создавали имперские нации, и, нередко, предоставляли ресурсы для национального строительства на имперской периферии. Американский исследователь Фредерик Купер предложил использовать понятие "empire-state", то есть империя-государство, чтобы преодолеть порочную традицию связывать модерную государственность только с нациями-государствами. В сценарии строительства имперских наций вместо нации-государства, консолидирующего нацию, мы имеем дело с империей-государством, которое строит нацию в своей метрополии, но совсем не обязательно нацию-государство, а стремится сочетать имперский проект и национальный5.

5. Миллер А. И. Империя и нация в «долгом XIX веке» / Всемирная история: в 6 томах / гл. ред. А. О. Чубарьян; Ин-т всеобщ. истории РАН. М., 2011. Т. 5: Мир в XIX в.: на пути к индустриальной цивилизации / отв. ред. В. С. Мирзеханов. 2014. С. 249—250.
4

В 2005 г. издатели журнала “Ab Imperio” обратились к вопросу о взаимосвязи европейских империй и национальных государств, сформулировав тему как: «Языки самоописания империи и наций»6. Английский историк Э. Томпсон, исследуя язык империализма в Великобритании, говорит о важности осознания взаимовлияния и взаимосвязи национального и имперского дискурсов в эпоху «параллельного существования империй и национальных государств», о тесном переплетении определений «нация» и «империя» в конце XIX — начале XX вв.7 Джейн Бурбак и Фредерик Купер считают неоправданным противопоставление империи национальному государству, так как каждый из этих типов организации государственной власти может принимать формы, свойственные другому, и «ни один тип политии не связан однозначно с демократией как руководящим принципом»8, а «тирания была и остается возможной как в империях, так и в национально гомогенных государствах»9. Авторы считают, что историческое многообразие и долговечность империй «ставит под сомнение саму идею о естественности и неизбежности национального государства»10.

6. См: Ab Imperio. Исследования по новой имперской истории и национализму в постсоветском пространстве. 2005. № 2.

7. Томпсон Э. Язык империализма и различный смысл понятия «империя»: имперский дискурс в политической жизни Великобритании 1895—1914 гг. // Ab Imperio. 2005. № 2. С. 21—62.

8. Бурбанк Д., Купер Ф. Траектория империи // Ab Imperio. 2007. № 4. С. 50.

9. Там же. С. 58.

10. Там же. С. 55, 57.
5

В рамках глобального подхода заново получает признание, казалось бы, лежащий на поверхности факт — неразделимость метрополий и колоний, имперских практик на местах и ситуаций внутри самих европейских государств и между ними. Как справедливо отмечает Ф. Купер, европейские колонии никогда не были «пустыми местами», а европейские государства — «самодостаточными образованиями», «Европа была создана ее имперскими проектами, подобно тому, как колониальные столкновения определялись конфликтами внутри самой Европы»11. Имперский проект, реализовывавшийся в других мирах, и национальный проект в Европе шли параллельно, дополняя друг друга.

11. Cooper F., Stoler A. L. Between Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda. Tensions of Empire. Berkeley, 1997. Р. 1.
6

В Европе XIX столетия, в великом историческом переплетении универсализма и национализма, империй и национальных государств перевес, казалось бы, склоняется на сторону последних. После краха наполеоновской системы континент раскалывается, национальные государства множатся и усиливаются, тогда как внутреннее напряжение в континентальных империях (Австро-Венгерской, Османской, Российской) постоянно нарастает. Однако в конце XIX в. на авансцену истории выходят новые формы политического универсализма — колониальные империи, которые создаются в большинстве своем национальными государствами12. Универсализм торжествует, но уже не на европейском, а на более высоком уровне, в масштабах всей планеты.

12. Мирзеханов В. С., Ковалев М. В. Европейцы и русские в колониях и на имперских окраинах: к вопросу о коммуникативных практиках // Преподаватель XXI в. 2016. № 4/2. С. 417—427.
7

Если в первой половине XIX столетия колониальная экспансия еще встречала сопротивление и в обществе, и в политических кругах, то к последней трети века большинство европейцев уже гордились своими колониальными империями. Имперская идея и колониальная культура стали важнейшими составляющими массовой культуры. Если прежде колонии рассматривались преимущественно как сфера деятельности военных или место принудительной изоляции антисоциальных элементов, то теперь для населения метрополий они представляются своеобразным “полигоном прогресса”, где проходят апробирование новые социальные, политические и экономические технологии. И даже церковь, сталкиваясь со всё большей секуляризацией европейских обществ, обращает взор на колонии — в поисках новых прихожан, еще не подвергшихся влиянию атеизма13.

13. Кривушин И. В., Кривушина Е. С. Введение // Де Бразза П. С. Экспедиции в Экваториальную Африку: 1875—1882. Документы и материалы. М., 2012. С. 11.
8

За несколько десятилетий ряд наций-государств переживают впечатляющее превращение в империи, а часть из них — в великие мировые державы. Это преображение стало результатом глубокой социально-психологической трансформации обществ. Можно сказать, что в последней трети XIХ в. западная цивилизация расширяет не только свои пространственные границы, она меняет свою сущность, осознавая себя как доминирующую культуру14.

14. Мирзеханов В. С. XIX век в мировой истории (к выходу V тома Всемирной истории) // Новая и новейшая история. 2015. № 4. С. 15.
9

Например, расширение французских заморских владений в целом отвечало самой природе режима Второй империи, для которого внешнеполитический и военный успехи были одними из ключевых моментов политической идентификации. Показательно, что большинство колониальных экспедиций пришлось не на 1850-е гг., когда военные победы над Россией и Австрией обеспечили Франции статус ведущей европейской державы, а на 1860-е гг., когда Наполеон III потерпел ряд весьма ощутимых дипломатических поражений на европейской сцене. Потребность в поддержании имперского имиджа толкала режим на заморские авантюры. Колониальные экспедиции Наполеона III диктовались не только коммерческими интересами, но прежде всего соображениями престижа, стремлением оставаться первой скрипкой в «европейском концерте». Можно сказать, что в последней трети XIХ в. французская цивилизация расширяет не только свои пространственные границы, она меняет свою сущность, осознавая себя как нечто большее, чем она была прежде, и добавляя к своему традиционному европейскому (греко-римскому и христианскому) измерению новое — всемирное15.

15. Кривушин И. В., Кривушина Е. С. Введение // Де Бразза П. С. Экспедиции в Экваториальную Африку: 1875—1882. Документы и материалы. М., 2012. С. 9.
10

У каждой страны были свои особые мотивы для участия в разделе мира. Во Франции важную роль сыграло поражение в войне с Пруссией 1870—1871 гг., которое нанесло сильный удар по национальному чувству. Утрата Эльзаса и Лотарингии серьезно скомпрометировала идею величия французской нации. Колониальная экспансия начала восприниматься самыми разными социальными слоями как оптимальный путь возрождения страны.

11

В эпоху Третьей республики, в отличие от прошлых периодов, идея заморской империи превратилась в неотъемлемую составляющую массовой культуры: французы приобщались к ней со школьной скамьи, они впитывали ее, посещая музеи и всемирные выставки, читая литературные произведения, они сталкивались с колониальной реальностью в различных сферах повседневной жизни: от колониальных товаров до рекламных изображений; многие из них следили за сообщениями о заморских экспедициях, как за интригой детективных романов. Идея заморской империи стала одним из важнейших элементов французской национальной идентичности, она приобрела во Франции характер культуртрегерства16.

16. Там же. С. 11—12.
12

Французский пример иллюстрирует, что в «долгом XIX веке» о «цивилизованном мире» говорили гораздо чаще, чем о «Западе». Это было в высшей мере гибкое и практически не привязанное к месту самоописание. Его убедительность зависела от того, могли ли те, кто считал себя «цивилизованными», внушить это другим. Вместе с тем, начиная с середины XIX в., элиты всего мира старались удовлетворить притязания цивилизованной Европы. В Японии признание страны частью «цивилизованного мира» даже стало целью национальной политики. Европеизация и модернизация означали, таким образом, не только выборочное восприятие элементов европейской и североамериканской культур, но и гораздо более серьезные претензии17. «Цивилизованный мир» по сути не поддавался пространственному изображению и нанесению на карты. «Цивилизованный мир» и его приблизительный синоним — «Запад» — были не столько категориями пространства, сколько ориентирами в международной иерархии18.

17. Остерхаммель Ю. Трансформация Мира: История XIX в. Главы из Книги // Ab Imperio. 2011. № 3. С. 92.

18. Гофман А. Б. Элитизм и расизм (критика философско-исторических воззрений А. де Гобино) // Расы и народы. Вып. 7. М., 1977. С. 128—142; Conklin A. Mission to Civilize. The Republican Idea of Empire in France and West Africa, 1895—1930. Stanford, 1997; Остерхаммель Ю. Указ. соч. С. 92—95.
13

Концепция особой культурной миссии Запада, которая восходит как к христианству с его универсализмом и призывом к обращению всех народов в истинную веру, так и к Великой французской революции с ее интенцией распространять среди всех народов идеалы свободы, замешивается в XIX в. на теории расы и, соответственно, расового превосходства. Миссия цивилизованных наций состоит в том, чтобы нести отсталым расам и народам лучшие достижения и своего прошлого, и своего настоящего (успехи науки и техники, законность, идеалы просвещения, демократические институты)19.

19. Мирзеханов В. С. Идея превосходства и расовая иерархия во французской колониальной культуре // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. T. 5. Вып. 4 (27) [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: >>> (дата обращения: 22.11.2018).
14

Колониальная экспансия и связанный с ней опыт познания остального мира приобрели в XIX — начале ХХ вв. столь масштабный характер, что впервые в своей истории имперские нации увидели себя в зеркале других народов и цивилизаций. Это не могло не сказаться на процессе их самоидентификации и на обосновании идеи цивилизованности, культурности и превосходства. Открытие «новых» миров и «неизвестных» народов позволило жителям метрополий социализировать новое восприятие тех, кто жил за пределами Старого Света. Устанавливая иерархию колонизованных «рас» и, как следствие, ценность их человеческого капитала, теоретический и бытовой расизм способствовал осознанию европейскими народами своей принадлежности к единой нации и формированию их культурной идентичности20.

20. Bancel N., Blanchard P., Vergès F. La République coloniale. Essai sur une utopie. Paris, 2003. Р. 101—104.
15

Безусловно, анализ феномена колониализма не может считаться полным, пока не учтен расовый аспект. Расовую проблему нельзя считать исключительно западной, но и не стоит забывать, что именно европейцы сделали расовый вопрос инструментом политики. Если стержнем расовой концепции, предложенной англичанами, была убежденность в британском превосходстве, то тактикой и политикой расовой доктрины французских колонизаторов стала так называемая гуманистическая цель, помощь отстающим в развитии расам, просвещение темного мира, его приобщение к цивилизации21. От В. Гюго до Э. Псишари, от Д. С. Милля до Р. Киплинга развивается идея гуманистической колонизации, основанной на превосходстве европейских наций. В. Гюго по поводу завоевания Алжира написал: «Именно цивилизация идет на варварство. Именно просвещенный народ собирается найти людей в ночи. Мы — греки мира, нам предназначено освещать мир»22. Поработить, чтобы цивилизовать — такова ключевая идея расовой войны. Из понятия «расы», как очевидное, вытекает идея иерархии рас. Высшая раса — та, что покоряет и навязывает свою культуру другим, оказавшимся на обочине развития и прогресса. Европейская раса, несмотря на ее разнородность, цельна, когда речь идет о сравнении с расами, живущими в Африке, в Азии или в Южной Америке. Колонизация и расовый дискурс формируют единство Севера против Юга.

21. Ferry J. Discours à la Chambre. T. 5. Paris, 1885. P. 210—211.

22. Цит. по: Hugo V. Choses vues, 1841. La France colonisatrice. Paris, 1983. Р. 49.
16

Столетия рабства породили целый набор терминов, клише и идеологически окрашенных риторических конструкций, чтобы оправдать похищение и депортацию миллионов африканцев. Этот дискурс закрепился, усложнился, а потом стал составной частью колониальной идеи. Научной основой новых расовых теорий оказывается физическая антропология. Понятие «раса» становится одним из ключевых в западной идеологии модерности и империализма. Оно позволяло легитимировать новые социальные стратификации внутри колониальных обществ и отстранять от управления население имперской периферии. Расоизация социальных представлений происходила начиная с XIX в. почти повсеместно в империях и национальных государствах, даже там, где не было «цветного» населения. Ссылки на расовую иерархию стали средствами выражения нового национализма; они структурировали опыт социальных групп, проходящих через кризис индустриализации, урбанизации, в процессе разрушения традиционных обществ23.

23. Мирзеханов В. С. Наука, знания и имперская власть: парадоксы взаимодействия // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. T. 5. Вып. 4 (27) [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: >>> (дата обращения: 22.11.2018).
17

Исследуя причины колониальной экспансии европейских держав в Новое время, историки справедливо обратили внимание на то, что имперские проекты не всегда были экономически обусловлены, а вызывались именно националистическими, политическими интересами24.

24. Caron J.-C., Vernus M. L’Europe au XIXe siècle. Des nations aux nationalismes 1815—1914. Paris, 1996. P. 399—400.
18

Речь идет об определяющих ценностях и в особенности о процессе появления самоидентификации и осознания национального пространства. Империя участвует в построении национального самосознания, колониальная экспансия становится инструментом национальной политики. Колониальный опыт и расцвет колониальной культуры повлекли за собой усиление коллективного чувства принадлежности жителей метрополии к одной нации. Подчеркнем важность данного фактора, так как создание европейских «воображаемых сообществ», по Б. Андерсону, происходит на основе четких представлений о пространстве и коллективных ценностях, поделенных на большое «Мы» и «Они». К этим ценностям жителей метрополии добавятся ценности, присущие колониальным народам. В первом случае подразумеваются «позитивные» ценности европейских наций (прогресс, разум, политическое управление, гражданский мир), во втором случае — явления со знаком минус, якобы свойственные неевропейским народам и обществам (застой, упадок, мракобесие, насилие)25.

25. Bancel N., Blanchard P., Vergès F. Op. cit. P. 100—101.
19

Таким образом, становление империй привело к укреплению национального за счет колониального и к их активному сближению. Но у этого союза есть свое ограничение: нужно сохранять четкое различие между колонизованными народами и жителями метрополии. И почти нет сомнения в том, что подобная цезура, постоянно поддерживаемая на протяжении всего колониального периода, являлась организующей. Колониальная идея — не просто пропагандистское высказывание, своеобразный государственный канон, отношение к власти, а культура, крепко укоренившаяся в европейских обществах и проникшая во все их уровни. Будучи одновременно вездесущей и неуловимой, эта полиморфная по своей сути культура формировала менталитет и коллективное сознание жителей метрополий и имперских центров.

20

Колонизация, ключевой феномен коммуникативных практик европейских и неевропейских обществ, стала важнейшим инструментом глобализации XIX в. Колонизация всегда состоит из двух компонентов: культурного и политического. Когда речь идет о процессе колонизации, подразумевается, что культурная гегемония и политическое доминирование «работают» вместе, в некоем союзе, соотношении или противостоянии26. Новации или элементы современности попадают в жизненный мир традиционного общества и принуждают его к ассимиляции (Ю. Хабермас)27. Согласно классическим определениям, колонизация (и колониализм как ее идеологическая система) означает процесс доминирования, в котором переселенцы мигрируют из колонизирующей группы на территорию периферии. Империализм — более широкая форма доминирования, которая не нуждается в подобном переселении (Д. Гобсон). Теоретические определения колонизации не уточняют, должна ли миграция населения происходить внутри имперских или национальных границ или выходить за их пределы и обязательно ли само существование этих пределов. В интуитивном понимании и в практическом смысле колонизация означает процесс культурной экспансии, гегемонии, ассимиляции в пределах имперских границ, реальных или воображаемых. Колонизация есть осуществление власти, структурированное различиями: географическими, лингвистическими, культурными и так далее28.

26. Эткинд А. М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2013. С. 17.

27. Habermas J. The Theory of Communicative Action. Cambridge, 1987. Р. 355.

28. Эткинд А. М. Указ. соч. С. 18.
21

Колонизаторы и колонизованные в каждой исторической ситуации своими целями, действиями и бездействием взаимно обусловливали характер и динамику соответствующих процессов, заново воспринимали и идентифицировали себя и «другого», выстраивая социальные границы, выделяя культурные различия. Таким образом, непрерывно реализовывалась практика дифференциации, включения и исключения, постоянно шел процесс конструирования и наполнения смыслом данных категорий, не существующих изолированно друг от друга и постигаемых только совместно. Конечно, колонизация обозначала прежде всего господство, а иногда и уничтожение народов или культур, объявленных низшими, но она же была у истоков установления связей, взаимозависимости, солидарности, ответственности.

22

Первая мировая война нанесла удар по евразийским континентальным империям. Карта Европы пополнилась новыми государствами — возродилась Польша, возникла Чехословакия, на Балканах сложилось Королевство сербов, хорватов, словенцев, в Скандинавско-Балтийском регионе появились Финляндия, Латвия, Литва, Эстония. Все эти государства возникли благодаря крушению империй. Однако в не меньшей степени эти страны были продуктом политико-идеологических процессов, породивших волну национализма на разных концах Европы. В послевоенном мире возобладал лозунг «Права наций на самоопределение», понимаемый как право какого-либо народа создать государство на своей территории. Новые национальные государства воспроизводили модель старых, прежде всего Франции и Германии. Но, сложившись в более позднюю эпоху, они сталкивались со множеством новых проблем, для решения которых у них не всегда находились средства и ресурсы. Следствием оказалось быстрое и неизбежное превращение этих стран в сателлитов той или иной из ведущих держав.

23

После Второй мировой войны и начавшейся деколонизации большое число стран получило политический суверенитет. Имперская форма организации периферии, характерная для XIX — первой половины ХХ вв., уступила место новой системе независимых государств, находившихся под влиянием двух сверхдержав вплоть до завершения Холодной войны. Идеологией, сопровождавшей процесс деколонизации, оказался национализм, часто принимавший репрессивно-авторитарные формы. Как справедливо писал Э. Саид, националистические мифы ничем не лучше мифов западного ориентализма, ибо сводят жизнь народа и культур к «взаимной противоположности и противостоянию»29. Свои политические претензии постколониальный национализм обосновывал историей, переосмысливаемой в удобных для себя категориях, представляя себя наследником национально-освободительных движений колониальной эпохи. Таким образом, расцвет системы национальных государств пришелся на вторую половину ХХ столетия. После распада колониальной системы она охватила весь мир и стала глобальной. Если при создании ООН ее Устав подписало 51 государство, то к концу ХХ столетия их стало около 200. Часть из этих государств по своим основным параметрам строилась на принципиально иных основаниях. Реально политические отношения в них выстраивались на основе родоплеменных, клановых и других принципов, имеющих свою систему ценностей. Понятие «национальное государство» стало объединять государственные образования, не только непохожие друг на друга, а часто существующие в разных цивилизациях по разным «внутренним правилам»30. Следствием появления таких «внесистемных» государств стало столкновение фундаментальных международных норм и принципов. В противоречие вступают такие принципы, как право наций на самоопределение, с одной стороны, и сохранение целостности государства, с другой; прав человека — с одной стороны, и национальной суверенитета — с другой31. С окончанием Холодной войны, эта «коллизия» двух фундаментальных принципов международного права: территориальной целостности и права наций на самоопределение, — стала еще более заметной. Активизировалась новая волна суверенизации государств, она породила надежды на справедливый мировой порядок. Однако построить такой порядок непросто, поскольку принципы господства и подчинения продолжают доминировать и в наши дни.

29. Said E. Culture and Imperialism. N.Y., 1993. P. 408.

30. Современные глобальные проблемы мировой политики / Под ред. М.М. Лебедевой. М., 2009. С. 247.

31. Кулагин В. М. Политико-правовой режим современных международных отношений // Современные международные отношения. М., 2000.
24

Сегодня активно используют термин «конструирование национальной идентичности», но устойчивым остается представление об идентичности как проекции национальной самобытности и культурных архетипов. Формируется ли она в координатах ментальной и этнической детерминированности? Конечно, да, но одновременно и в точках пересечения разных национальных традиций (европейская, российская). Возникает надэтническая интегрирующая идентичность. Современное понимание идентичности делает упор не только на безусловную значимость этнокультурного контекста, но на константы неэтнического происхождения, таких как открытость, динамичность, процессуальность, культурная взаимопроницаемость. Таким образом, вопрос об идентичности становится вопросом о мостах, соединяющих национально-культурные миры, расширяющих горизонты взаимопонимания32.

32. Султанов К. К. Дискурс идентичности и национальный нарратив: коммуникативный аспект // История, память, идентичность: теоретические основания и исследовательские практики. М., 2016. С. 383.
25

Наднациональная идентичность видится многими исследователями вспомогательной по отношению к национальной идентичности. Это связано с тем, что на наднациональном уровне не всегда удается сформировать устойчивую рамку коллективной памяти. Такой подход связан с попытками привязать наднациональную коллективную память к той или иной социальной группе. При этом остаются вне зоны внимания процессы социальной коммуникации и публичные дискурсы. Например, рассматривая европейскую идентичность, эксперты говорят о двух основных стратегиях формирования этой идентичности. Первая из них предполагает обращение к общей истории и социокультурным основаниям конструируемой идентичности. Представители этой точки зрения, как правило, апеллируют к универсалиям европейской культуры. Вторая стратегия основана на том, что европейская идентичность формируется на основе совокупностей политических принципов. Сторонники этого подхода обычно отождествляют европейскую идентичность и идентичность ЕС, в основе которой лежат единые институты и политико-правовые принципы. Тем не менее, ключевым в культуралистской версии европейской идентичности является образ Другого, без не-Европы невозможно представить себе Европу. Однако с началом европейской интеграции политическая динамика стала все более опережать устоявшиеся представления об историко-культурных основаниях европейской идентичности. Политические изменения рубежа XX—XXI вв. выдвигают на ведущие позиции интерпретацию европейской идентичности как политической идентичности Европейского Союза. Твердый сторонник этого подхода — Ф. Черутти — определяет политическую идентичность как «ансамбль политических ценностей и принципов», которые мы признаем в качестве базиса нашей политической группы. Этот акт признания, или идентификация, объединяет нас в единое Мы»33.

33. Cerutti F. Towards the Political Identity of the Europeans: An Introduction // A Soul of Europe. On the Political and Cultural Identity of the Europeans / ed. By F. Cerutti and E. Rudolph. Leuven, 2001. Vol. 1. P. 17.
26

В XXI в. набирает все больший оборот процесс глобализации, одним из последствий которого, по мнению исследователей, является ослабление национального суверенитета34. В этих условиях снова усилился процесс развития многонациональных образований, наднациональных институтов и интеграционных объединений. В наши дни снова стала актуальна конкуренция между локальными (национальная, религиозная, культурная) и наднациональными идентичностями. Опыт национально-культурной и наднациональной самоидентификации в современном мире демонстрирует, что дело состоит не в подчеркивании особенностей как таковых. Для разных культур и сообществ, стремящихся к самосохранению в усложняющемся мире, логично бороться за специфику и индивидуальность как исходные предпосылки диалога, непохожесть как условие сближения. Такой диалог остается единственным средством, способным противостоять конфликтам идентичностей. Идентичность в современном мире концептуально связана с тем, что называют культурным пограничьем, когда ментально-культурная самоидентификация небезразлична к присутствию и неоднозначности Другого. Нация, национальная культура не может оставаться наедине со своей идентичностью, с тем, что отличает ее от других наций, культур. Идентичность требует коммуникативного пространства и соотнесенности с другими социокультурными полями.

34. Sassin S. Losing Control? Sovereignty in an Age of Globalization. N.Y., 1996.
27

Представляемый номер журнала сгруппирован вокруг нескольких проблемных полей. Первый раздел затрагивает вопросы методологического, идеологического измерения понятия «империя», «нация», «идентичность». Особое место уделено их рецепциям в западной интеллектуальной культуре, как, например, в научном творчестве А. Дж. Тойнби или в американской прессе. Не обойдены стороной и историографические сюжеты. Так, в разделе представлены итоги изучения в современной науке роли армии в качестве колониального института Британской империи, историографическое осмысление «славянского вопроса» в межвоенный период.

28

Раздел, посвященный эволюции российского имперского проекта раскрывает разнообразные исторические феномены на локальном и глобальном уровне. Так, на примере изучения роли иностранцев на русской дипломатической службе не просто выявляются механизмы продвижения по карьерной лестнице, но говорится о соотношении национального и имперского. Этот же ракурс заметен в работах о процессах заселения и формирования социальной структуры населения Среднего Поволжья во второй половине XVI — начале ХХ вв., о самоидентификации волго-уральских татар в начале ХХ столетия или проведении выборов в Государственную Думу в Туркестане. Важное место отведено идеологии и практике российского имперского проекта, будь то проникновение в Персию, или организация этнографических выставок.

29

Третий раздел акцентирует внимание на европейских моделях государственного строительства и трудностях, возникавших в этом направлении. В качестве примера приводится Королевство Объединённых Нидерландов, возникшее в 1815 г., но не выдержавшее противоречий бельгийской и голландской составляющих. С другой стороны, приводятся примеры успешной модернизации, такой как трансформация абсолютистской империи Габсбургов в конституционную монархию в 60-е гг. XIX в. Кроме того, речь идет об отражении дискуссий об особенностях политического развития разных стран в европейской интеллектуальной культуре.

30

Заключительный раздел анализирует особенности восприятия Другого в политическом дискурсе XX — начала XXI вв. Авторы уделили большое внимание региональной специфике вопроса, рассмотрев ее на примере испанской Галисии, Франции, России и Индии. Одновременно поставлен новый круг проблем, как, например, «спортивный национализм», взаимосвязь между спортом и конструированием национальной идентичности. В этом же разделе подчеркивается важность разработки новой междисциплинарной (мультидисцилинарной) методологии, которая позволит исследовать реально существующие социокультурные угрозы, их концептуализацию, вербализацию и нарративное оформление на различных уровнях когнитивно-дискурсивной деятельности — в спектре от нейропроцессов до сложной семантики историографических текстов.

References

1. Burbank D., Kuper F. Traektoriya imperii // Ab Imperio. 2007. № 4.

2. Gofman A. B. Ehlitizm i rasizm (kritika filosofsko-istoricheskikh vozzrenii? A. de Gobino) // Rasy i narody. Vyp. 7. M., 1977. S. 128—142.

3. Krivushin I. V., Krivushina E. S. Vvedenie // De Brazza P. S. Ehkspeditsii v Ehkvatorial'nuyu Afriku: 1875—1882. Dokumenty i materialy. M., 2012.

4. Kulagin V. M. Politiko-pravovoj rezhim sovremennykh mezhdunarodnykh otnoshenij // Sovremennye mezhdunarodnye otnosheniya. M., 2000.

5. Miller A. I. Imperiya i natsiya v «dolgom XIX veke» / Vsemirnaya istoriya: v 6 tomakh / gl. red. A. O. Chubar'yan; In-t vseobsch. istorii RAN. M., 2011. T. 5: Mir v XIX veke: na puti k industrial'noj tsivilizatsii / otv. red. V. S. Mirzekhanov. 2014.

6. Mirzekhanov V. S. Ideya prevoskhodstva i rasovaya ierarkhiya vo frantsuzskoj kolonial'noj kul'ture // Ehlektronnyj nauchno-obrazovatel'nyj zhurnal «Istoriya». 2014. T. 5. Vyp. 4 (27) [Ehlektronnyj resurs]. Dostup dlya zaregistrirovannykh pol'zovatelej. URL: http://history.jes.su/s207987840000720-1-1 (data obrascheniya: 22.11.2018).

7. Mirzekhanov V. S. Nauka, znaniya i imperskaya vlast': paradoksy vzaimodejstviya // Ehlektronnyj nauchno-obrazovatel'nyj zhurnal «Istoriya». 2014. T. 5. Vyp. 4 (27) [Ehlektronnyj resurs]. Dostup dlya zaregistrirovannykh pol'zovatelej. URL: http://history.jes.su/s207987840000719-9-2 (data obrascheniya: 22.11.2018).

8. Mirzekhanov V. S. XIX v. v mirovoj istorii (k vykhodu V toma Vsemirnoj istorii) // Novaya i novejshaya istoriya. 2015. № 4. S. 15.

9. Mirzekhanov V. S., Kovalev M. V. Evropejtsy i russkie v koloniyakh i na imperskikh okrainakh: k voprosu o kommunikativnykh praktikakh // Prepodavatel' XXI v. 2016. № 4/2. S. 417—427.

10. Osterkhammel' Yu. Transformatsiya Mira: Istoriya XIX veka. Glavy iz Knigi // Ab Imperio. 2011. № 3.

11. Sovremennye global'nye problemy mirovoj politiki / pod red. M. M. Lebedevoj. M., 2009.

12. Sultanov K. K. Diskurs identichnosti i natsional'nyj narrativ: kommunikativnyj aspekt // Istoriya, pamyat', identichnost': teoreticheskie osnovaniya i issledovatel'skie praktiki. M., 2016.

13. Tompson Eh. Yazyk imperializma i razlichnyj smysl ponyatiya «imperiya»: imperskij diskurs v politicheskoj zhizni Velikobritanii 1895—1914 gg. // Ab Imperio. 2005. № 2. S. 21—62.

14. Ehtkind A. M. Vnutrennyaya kolonizatsiya. Imperskij opyt Rossii. M., 2013.

15. Ab Imperio. Issledovaniya po novoj imperskoj istorii i natsionalizmu v postsovetskom prostranstve. 2005. № 2.

16. Bancel N., Blanchard P., Verges F. La Republique coloniale. Essai sur une utopie. Paris, 2003.

17. Caron J.-C., Vernus M. L’Europe au XIXe sicle. Des nations aux nationalismes 1815—1914. Paris, 1996.

18. Cerutti F. Towards the Political Identity of the Europeans: An Introduction // A Soul of Europe. On the Political and Cultural Identity of the Europeans / ed. by F. Cerutti and E. Rudolph. Leuven, 2001. Vol. 1.

19. Conklin A. Mission to Civilize. The Republican Idea of Empire in France and West Africa, 1895—1930. Stanford, 1997.

20. Cooper F., Stoler A. L. Between Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda. Tensions of Empire. Berkeley, 1997.

21. Ferry J. Discours la Chambre. T. 5. Paris, 1885.

22. Habermas J. The Theory of Communicative Action. Cambridge, 1987.

23. Hugo V. Choses vues, 1841. La France colonisatrice. Paris, 1983.

24. Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century / transl. by P. Camikker. Princeton, New Jersey, 2014.

25. Said E. Culture and Imperialism. N.Y., 1993.

26. Sassin S. Losing Control? Sovereignty in an Age of Globalization. N.Y., 1996.