English Civilians and the Concept of Absolute Power
Table of contents
Share
Metrics
English Civilians and the Concept of Absolute Power
Annotation
PII
S207987840001413-3-1
DOI
10.18254/S0001413-3-1
Publication type
Article
Status
Published
Abstract
The article deals with the concepts of absolute power developed by the English civil lawyers in the late Tudor and early Stuart epoch. «Absolutist» ideas of English civilians until recently have been a historiographical cliché to be revised. The article analyses the concepts of absolute power in the legacy of two eminent civilians — Thomas Smith and Alberico Gentili. For them, absolute power primarily is a jurisdictional term and has patriarchal, patrimonial and feudal character. According to Gentili and Smith, «absolute» depicts a final jurisdictional position that has no further appeal. For Gentili, absolute monarch is above the law because he has final appellate instance for all administrative and legal institutions in his country, both lay and spiritual.
Keywords
civil lawyers, Alberico Gentili, Thomas Smith, absolute power, absolutism, Early Modern England
Received
29.01.2016
Publication date
14.05.2016
Number of characters
24380
Number of purchasers
46
Views
7482
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

На протяжении длительного периода в англоведческой литературе господствовало убеждение, что к моменту воцарения в Англии Якова I Стюарта цивилисты представляли собой сплоченную интеллектуальную группу, в лице которой корона обрела преданного помощника в деле расширения королевской прерогативы и развития теории (а впоследствии и практики) абсолютной власти. Именно «абсолютистская» ориентированность цивилистских доктрин, навязываемая монархией и идущая вразрез с «древней конституцией» английского королевства, подготовила почву для политического конфликта, впоследствии переросшего в гражданскую войну. Лишь в последнее время возросший среди исследователей интерес к проблемам рецепции римского права в европейской политико-правовой мысли, а также к профессиональным сообществам, благодаря которым эта рецепция во многом и осуществлялась, описанные выше клише начали подвергаться ревизии. Однако применяемые к Общине докторов — корпорации, объединявшей английских цивилистов, негативные или чрезмерно упрощенные стереотипы все еще заслуживают детального пересмотра.

2

Первое, что необходимо отметить — это отсутствие в профессиональном сообществе английских цивилистов некоей единой и завершенной политико-правовой концепции, позволявшей сформулировать устойчивое определение или найти обобщенное видение позднетюдоровскими и раннестюартовскими правоведами таких ключевых понятий, как «верховная власть», «абсолютная власть», «прерогатива» и т. д. Несмотря на неоспоримую общность ряда интеллектуальных установок, определявшихся, в первую очередь, традициями изучения римского и канонического права в университетах, а также общностью традиций профессиональных, определявшихся практикой цивилистов в прерогативных, консилиарных и церковных судах, в их концепциях присутствовала заметная вариативность. Эта вариативность могла быть обусловлена избранным методологическим подходом (большим или меньшим восприятием гуманистического или бартолистского способа интерпретации текстов и набором источников), тематическим выбором, жанровыми особенностями текстов (предполагавших большую или меньшую проработанность формулировок и аргументации), наконец, личными воззрениями автора и конкретными событиями.

3

Этап интеллектуализации сообщества цивилистов, по времени практически совпадавший с этапом его институциализации, имел особую специфику в сравнении с другими подобными социопрофессиональными сообществами. Так, для корпорации юристов общего права негласным правилом, вытекавшим из самого прецедентного характера common law, было цитирование вполне устоявшегося круга ранних источников «английской конституции», а также мнений авторитетных судей своей корпорации. Таким образом достигалась хорошо уловимая читателем корпоративная «внутренняя замкнутость» цитирования (которая, впрочем, не мешала Эдварду Коку и Френсису Бэкону использовать самый широкий спектр доступной классической и современной правовой, политической и исторической литературы). Повторяемость формулировок, в свою очередь, способствовала утверждению концептуальных элементов, принимаемых всем профессиональным сообществом.

4

Что касается цивилистов, представляется вероятным, что каждый из них мыслил себя прежде всего как самостоятельного специалиста, принадлежавшего к столь же обширной и авторитетной, сколь и эфемерной европейской корпорации университетских докторов, и лишь во вторую очередь — к лондонской Общине докторов. В интеллектуальном плане, следовательно, корпоративные рамки оказывались для цивилистов менее обязывающими. В отличие от теоретиков общего права, по объективным причинам более всего прибегавших к использованию наследия английских авторов (писавших как собственно на английском, так и на юридическом французском и латинском языках), цивилисты гораздо более активно были вовлечены в современную европейскую политическую и правовую полемику, а значит, могли обретать оппонентов и союзников, а равно и предшественников среди французских, испанских, итальянских и германских правоведов. Кроме того, по мере развития конфликта с вестминстерскими судьями в сочинениях цивилистов увеличивается количество обращений к текстам, составлявших основу теоретических построений юристов общего права — трактатам Брактона, Литтлтона и мнениям самого Эдварда Кока.

5

С учетом описанной выше вариативности воззрений цивилистов требует корректировки и тезис, касающийся «абсолютистской» направленности их сочинений. В самом общем смысле воззрения цивилистов в историографии долгое время характеризовались как близкие и даже аналогичные боденовским концепциям, что еще раз должно было показать, насколько разнились заимствованные с континента политические идеалы цивилистов и подлинная британская традиция восприятия власти. Напомню, что концепция суверенитета, сформулированная Боденом, предполагала сосредоточение суверенной власти в одной персоне — монархе; таким образом «абсолютная власть» Бодена совпадала с хорошо известным понятием «империума»1. Этот империум, или абсолютная власть суверена, мог быть делегирован, но не мог быть разделен сам в себе. Подобного рода империум предполагал внешнее и внутреннее измерение: внутреннее реализовывалось, в частности, через примирение королевской прерогативы и формируемых ею институтов, внешнее — в отношениях между равными по статусу государями.

1. О проблемах рецепции наследия Бодена в Европе см.: The Reception of Bodin / ed. By Howell A. Lloyd. Leiden: Brill. 2013.
6

Прежде всего, нужно отметить, что обсуждаемый в современной историографии термин «абсолютная власть», по-видимому, не представлялся центральным для самих цивилистов. «Абсолютистский» сюжет, несомненно, значимый, тем не менее, не являлся проблемой, требовавшей расширенного анализа. В силу того, что подавляющее большинство английских цивилистов были юристами-практиками, основной ракурс рассмотрения ими английских политико-правовых реалий был, в самом широком смысле, функциональным, а преимущественным инструментом анализа становилось понятие юрисдикции. В подобной системе координат термин «абсолютный» характеризовал не столько природу власти, сколько относился к способам ее реализации в конкретно-историческом и пространственно-временном измерении. Во-вторых, особенности правового развития Англии и проводимая сначала Тюдорами, а впоследствии Стюартами политика создавали специфические акценты в их рефлексии.

7

Если исходить из того, что существующее разнообразие административно-судебных институтов Англии — центральных и региональных — основанное на множественности правовых систем, образовывало ситуацию, которую условно можно охарактеризовать как «правовой федерализм», то для поддержания паритетного равновесия между правовыми системами и представлявшими их институтами была необходима вполне определенная интерпретация верховной власти. Такая власть должна была носить выраженный патримониальный характер и реализовываться как власть сеньориальная, предполагавшая наличие многообразных и многоуровневых связей между обладателем полноты власти (основанной на обладании полнотой собственности) и теми, кому эти властные полномочия (сопряженные с определенными объемами власти) делегируются. Обстоятельства и условия, на которых совершалось делегирование, были индивидуальны и предполагали разнообразие заключаемых контрактов.

8

История рецепции римского права в Европе и в Англии была тесно связана с регулированием взаимодействия, облекаемого в форму контракта, между верховной властью и различного рода корпорациями2 — городскими, профессиональными, церковными, территориальными, корпорацией знати и т. д. Неудивительно, что цивильное право и право феодальное нередко воспринимались как синонимы или, по крайней мере, как две смежные дисциплины. К началу XVII в. рефлекция цивилистов о конкретных формах реализации верховной власти в Англии опиралась, прежде всего, на эту консервативную средневековую традицию восприятия королевской власти. По-видимому, этим и была обусловлена востребованность цивилистов тюдоровской и раннестюартовской монархий, политика которой была направлена на возвращение и консолидацию традиционных прав и привилегий короны, частично утраченных в результате войн и смут XV столетия.

2. Tierney B. Religion, law and the Growth of Constitutional thought, 1150—1650. Cambridge: Cambridge University Press, 1982; Pennington K. The Prince and the Law, 1200—1600. Sovereignty and Law in Western Legal Tradition. Berkley and Los Angeles: University of California Press, 1993.
9

Пожалуй, ни одно исследование по социально-правовой истории тюдоровской и раннестюартовской Англии не обходится без цитирования текста трактата Томаса Смита «De Republica Anglorum». Отражение Смитом стратификации тюдоровского общества и описания судебно-административных органов стали своего рода «нормативами», необходимыми для демонстрации изменений, имевших место уже при первых Стюартах. Менее очевидным является тот факт, что Смит был цивилистом, профессором королевской кафедры цивильного права в Оксфорде, занимал должности государственного секретаря, был членом Тайного совета, и деканом собора в Карлайле.

10

Действительно, сочинение Смита не было типичным проявлением цивилистской учености: в нем практически отсутствуют какие-либо теоретические или проблемные элементы, а описания институтов и социальных страт носят сугубо эмпирический характер; автор не вступает в полемику с современниками и не прибегает к авторитету традиции, правовой или исторической. Сам Смит объяснял эту особенность тем, что он работал над текстом, будучи послом во Франции и не имел доступа к соответствующей юридической литературе; с другой стороны, пример «De Republica Anglorum» наглядно демонстрирует способность цивилистов адаптировать методы и стили повествования, целиком находящиеся в русле ренессансной культуры3. Кроме того, Смиту не свойственен ни апологетический по отношению к цивильному праву, ни полемический по отношению к общему праву подход: как заметил Д. Кокиллет, он лишь описывает реальность, фиксирует существующее положение вещей таким, как видит4. Но, пожалуй, важнее всего не забывать о том, что, по сути, трактат Смита прежде всего является трактатом юридическим. Если внимательно посмотреть на структуру и последовательность глав, то в первой части речь идет о государе как главе корпорации знати и делегировании им объемов властных полномочий, то есть юрисдикций, от высших титулов к низшим (arbor jurisdictiones, таким образом, предстает как иерархия вассально-сеньориальных отношений), а во второй части описаны три способа, которыми традиционно реализовывалась власть сеньора во время войны и мира. Третья часть трактата посвящена прерогативной юстиции, проблемам судебной апелляции.

3. Stein P. Sir Thomas Smith: Renaissance civilian // Stein P. The Character and Influence of the Roman Civil Law: Historical essays. London: Hambledon Press, 1988. P. 186—196.

4. Coquillette D. Legal Ideology and Incorporation I: The English Civilian Writers, 1523—1607 // Boston University Law Review. № 61. 1981. P. 1—89.
11

Один из самых цитируемых фрагментов сочинения Смита касается места парламента в английской системе управления. Взятый вне контекста, текст начала второй части «De Republica Anglorum» нередко цитировался в качестве иллюстрации нарождавшейся идеи верховенства парламента и, следовательно, конфликта между короной и представительством. «Наивысшая и абсолютная власть в английской державе реализуется в парламенте»5. Апологеты парламентского верховенства при этом игнорировали тот факт, что главе о парламенте предшествует первая часть трактата, в которой отдельная глава и несколько значимых фрагментов говорят об абсолютной власти короля. Уже Мейтленд отмечал, что слово «абсолютный» в тексте Смита является таким прилагательным, которое может использоваться не только для характеристик власти королевской, но и других явлений, а также приобретать сравнительные степени. Так, рассуждая об аристотелевских формах правления, Смит заключает, что ни одна из них не встречается в реальности в своей «простой, чистой и абсолютной» форме; слово «абсолютный» в данном случае указывает на чистую форму явления6.

5. Sir Thomas Smith. De Republica Anglorum. A Discourse on the Commonwealth of England / ed. by L. Aston with a preface by F. W. Maitland. Cambridge: Cambridge University Press, 1906. P. 49.

6. Ibid. P. 15.
12

Тем не менее, в главах 7 и 8 части первой автор говорит непосредственно об «абсолютной» королевской власти, то есть, если принять описанное выше значение, о королевской юрисдикции в ее чистом, наиболее совершенном виде. Прежде всего, речь идет о власти патриархальной: «все короли, правившие абсолютно, поскольку были главами и старейшими в своих семьях, принадлежали к своему роду, так, как Адам, Ной, Авраам, Исав, и были абсолютными правителями над своими детьми и союзниками»7. Поскольку именно патриархальная абсолютная власть — наиболее совершенная и полная форма власти, именно абсолютный правитель более всего подвержен опасности стать тираном. И если в ветхозаветной истории божественное покровительство спасало многих царей от этой прискорбной трансформации, то в мире языческом, также знавшем феномен абсолютной патриархальной власти, примеров тирании было больше. На Британских островах правление первых, еще языческих, а затем и христианских монархов, также было абсолютным, поскольку «никто из них не принимал никакую инвеституру от императора Рима или какого-либо иного вышестоящего лица, но подчинялись лишь Богу». В данном случает термин «абсолютный» обретает очевидное для современников значение «не подчиненный какой-либо вышестоящей власти».

7. Ibid. P. 17.
13

Таким образом, для Смита термин «абсолютный» связан не с объемом полномочий, а с чистотой формы власти или ее подчиненностью / неподчиненностью другой инстанции. Текст пятой главы второй части гласит: «Согласно английскому порядку и практике, существует три пути и способа, которыми достигается абсолютное и определенное решение [judgement]: в парламенте, где оно имеет превосходную и наиболее абсолютную степень, путем поединка или решением большой ассизы»8. Подтверждает это и глава 8: «первые два вида судебных решений [вынесенные парламентом или определенные поединком] — абсолютные, окончательные, и не подлежат апелляции; таково же и решение большой ассизы»9. Таким образом, речь идет отнюдь не об объеме властных полномочий парламента или источнике этих полномочий, а о том, что решения короля в парламенте, результаты судебных поединков и решения большой ассизы абсолютны потому, что не могут быть обжалованы в ином трибунале. Ф. У. Мейтленд трактует слова тюдоровского цивилиста именно в этом значении, которое условно можно назвать «юрисдикционным»; тем не менее, кажется, что до последнего времени ремарка Мейтленда оставалась недооцененной. Уточню, что три перечисленных вида «абсолютного» правосудия можно трактовать и как три вида правосудия сеньориального: суд короля в его совете, представляющем описанную в первой части корпорацию знати (парламент), судебный поединок, гарантом честности которого является сеньор, и ассизный суд, председательствуют на котором назначенные сеньором судьи.

8. Ibid. P. 65.

9. Ibid. P. 66.
14

«Об абсолютной королевской власти»10 — такое название носит первый из «Disputationes Regales» Альберико Джентили, опубликованных в 1605 г.11 В отличие от Смита, Джентили избирательно использовал элементы гуманистической методологии в изучении права, опираясь на бартолистскую традицию. Его «Рассуждения», написанные на закате жизни и потому обобщающие его обширный опыт, носят аналитический и во многом полемический характер, а круг цитируемых античных, средневековых и современных авторов огромен. Если эмпирический подход Смита не предполагает характеристики существующих правовых систем, а лишь фиксирует их многообразие, то Джентили — апологет цивильного права, не упускающий возможности не только подчеркнуть его преимущества (из которых основополагающим была максимальная корреляция цивильного и естественного права), но и подчеркнуть спорные моменты, возникающие при упоминании концепций юристов общего права. И Смит, и Джентили в равной степени превозносят существующий в Англии политико-правовой порядок как наиболее совершенный, однако лишь Джентили настаивает на том, что статус «национальной» правовой системы, наилучшим образом отвечающей нуждам английской монархии и ее подданных, является именно цивильное право. Наконец, Джентили был прекрасно знаком с сочинениями Бодена, охотно обращался к его текстам и по ряду вопросов действительно соглашался с его воззрениями, некоторые отвергал, некоторые высказывания французского правоведа послужили отправной точкой для создания его собственных сочинений.

10. В целом о «Рассуждениях» Джентили см.: Straumann B. The Corpus juris as a Source of Law in Gentili’s Thought // The Roman Foundation of the Law of nations. Alberico Gentili and the Justice of Empire // // ed. by B. Kingsbury and B. Straumann. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 101—126; Wiffels A. From Perugia to Oxford: Past and Present of Political Paradigms // Alberico Gentili, la tradizione giuridica perugiana e la fondazione del diritto internazionale / ed. by F. Treggiani. Perugia: Universita degli Studi de Perugia. 2010. P. 59—78.

11. Alberici Gentilis Regales Disputationes tres. Hanoviae: apud Guililmum Antonium, 1605.
15

«Рассуждение» открывается знаменитой максимой: «Quod principi placuit, legis habet vigorem» и продолжается обширным экскурсом в историю римского права: конечная цель обширного пассажа — продемонстрировать возможность и даже необходимость буквального прочтения юстиниановских формулировок в применении к современности. Вообще, в своих более ранних сочинениях — прежде всего это касается трактата «О войнах римлян», Джентили не только охотно, но и с большой гибкостью использовал исторический материал, демонстрируя как динамику развития и адаптации античных и средневековых идей, так и плодотворность проведения аналогий между реалиями прошлого и современности. Однако в «Рассуждениях», и именно в том, что касается прочтения античных максим, он предлагает буквалистское прочтение, точнее — сознательно решает пренебречь средневековым периодом споров между империей и папством и сопровождавшими его трактовками. Для Джентили именно античный Рим представлялся преимущественным образцом «справедливой империи», государством, впервые в истории полностью сформировавшим, на основе выработанного им же цивильного права, такие властные модели, которые наиболее точно отвечали естественному порядку.

16

Ясно, однако, что сам термин «абсолютный» не принадлежал к античному политико-правовому словарю; следовательно, обозначить его смысл в оригинальном позднеантичном смысле значило найти синоним или функциональное описание. Такими синонимичными терминами становятся supremitas и majestas12 юстиниановского Кодекса. «Верховными государями [supremi] именуются те, над которыми никто не поставлен, но которые сами поставлены надо всем во всем», утверждает Джентили, почти дословно цитируя Бодена13. Счастливы те государи, пишет он, которые над собой не имеют иной юрисдикции, ни светской, ни духовной, и тут же задается вопросом, возможно ли, таким образом, именовать supremi principes королей Франции и Испании, над юрисдикцией которых в делах Церкви стоит юрисдикция Папы. Наконец, он утверждает, что суверенная власть [supremitas] такова, что над ней нет иного начальствующего, ни человека, ни закона (впрочем, вскоре Джентили уточнит данное определение). «Абсолютная власть — заключает он, — есть полнота власти»14. Эта полнота, совпадающая, по сути, с суверенитетом, будучи совершенным явлением, не может быть умалена или разделена на составные части (ибо тогда она перестает быть совершенной): она либо присутствует, либо отсутствует. А поскольку такая власть не может быть разделена, то она не может быть подвергнута какому-либо анализу. Юристы общего права, по мнению Джентили, неправы, когда утверждают, что власть государя двояка и делится на ординарную и неординарную, «свободную от подчинения законам», то есть королевскую прерогативу. Он также отождествляет абсолютную власть не с властью патриархальной, а с властью божественной: «государь — Бог на земле: его власть больше, нежели прежде была власть отца над детьми и господина над рабами»15.

12. Ibid. P. 9.

13. Ibid. P. 8.

14. Ibid. P. 10.

15. Ibid. P. 11.
17

Нельзя не отметить, что на страницах «Диалога» Джентили в большей степени заинтересован внешним измерением «абсолютной» власти, то есть относительным статусом монархии в ряду ей подобных, нежели в исследовании способов ее внутренней организации. Этот ракурс логичным образом определялся его профессиональной деятельностью — сначала в качестве военного консультанта в окружении Лейстера — Эссекса, затем на посту судьи в суде Адмиралтейства и Высшем суде делегатов. Характеристика «абсолютный» для Джентили — производная от слова absolvo — освобождать; освобождать от ограничений, вытекающих из существования вышестоящей юрисдикции, и во вторую очередь — от существующих «рукотворных» законов. Таким образом, он заключает: «государь — поместилище свободы»; «дело государя [principatus] и свобода неразделимы, а еще более неразделимы свобода и власть [dominatio]16. Эта «свобода» государя от связующего действия позитивного права становится необходимым условием, например, в процессе объединения королевств, о которой речь идет во втором диалоге — «Об унии королевств Британии», она же является необходимым условием для решения споров между равными по статусу государями. В том же, что касается ограничений «абсолютной» власти, то здесь Джентили следует определению Бальдо де Убальдо: суверен находится «над законом, то есть законом цивильным; под законом, то естественным правом и правом народов, и не выше закона божественного».

16. Ibid. P. 12.
18

Таким образом, позитивное право не может ограничить императорскую «абсолютную» власть, как частичное не способно ограничивать полноту. Тем не менее, в историческом сочинении «О войнах римлян»17 Джентили подчеркивает: для того, чтобы оставаться «абсолютной», то есть полной и совершенной, верховная власть с необходимостью вынуждена ориентироваться на нормы права как очевидное проявление естественного, то есть наиболее «справедливого» порядка. В то время, как апологеты общего права, постулируя «подчиненность» монарха обычаю, приписывали общему праву и соответствующим институтам роль гаранта и хранителя справедливого порядка, Джентили (как и другие цивилисты) отводили праву сходную роль. Однако в случае цивилистов речь шла о том, что нормы права (разумеется, цивильного) служили для суверена таким ориентиром и воплощением нормы, обращение к которому было желательным и выгодным, но сугубо добровольным.

17. Alberico Gentili. The wars of the Romans. A Critical Edition and Translation of De Armis Romanis // ed. by B. Kingsbury and B. Straumann. Oxford: Oxford University Press, 2011.

References



Additional sources and materials

  1. Alberici Gentilis Regales Disputationes tres. Hanoviae: apud Guililmum Antonium, 1605.
  2. Alberico Gentili. The wars of the Romans. A Critical Edition and Translation of De Armis Romanis // ed. by B. Kingsbury and B. Straumann. Oxford: Oxford University Press, 2011.
  3. Coquillette D. Legal Ideology and Incorporation I: The English Civilian Writers, 1523—1607 // Boston University Law Review. N 61. 1981. P. 1—89.
  4. Pennington K. The prince and the Law, 1200—1600. Sovereignty and Law in Western Legal Tradition. Berkley and Los Angeles: University of California Press, 1993.
  5. Sir Thomas Smith. De Republica Anglorum. A Discourse on the Commonwealth of England / ed. by L. Aston with a preface by F. W. Maitland. Cambridge: Cambridge University Press, 1906.
  6. Stein P. Sir Thomas Smith: Renaissance civilian // Stein P. The Character and Influence of the Roman Civil Law: Historical essays. London: Hambledon Press, 1988. P. 186—196.
  7. Straumann B. The Corpus juris as a Source of Law in Gentili’s Thought // The Roman Foundation of the Law of nations. Alberico Gentili and the Justice of Empire // ed. by B. Kingsbury and B. Straumann. Oxford: Oxford University Press, 2010. 382 p. P. 101—126.
  8. The Reception of Bodin // ed. By Howell A. Lloyd. Leiden: Brill, 2013.
  9. Tierney B. Religion, law and the Growth of Constitutional thought, 1150—1650. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.
  10. Wiffels A. From Perugia to Oxford: Past and Present of Political Paradigms // Alberico Gentili, la tradizione giuridica perugiana e la fondazione del diritto internazionale // ed. by F. Treggiani. Perugia: Universita degli Studi de Perugia, 2010. P. 59—78.