U.S. “Revisionist” Historiography on the Mexican Revolution, 1910—1917
Table of contents
Share
Metrics
U.S. “Revisionist” Historiography on the Mexican Revolution, 1910—1917
Annotation
PII
S207987840001407-6-1
DOI
10.18254/S0001407-6-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Alexey Manukhin 
Affiliation:
Institute of Latin America RAS
Institute for U.S. and Canadian Studies
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

In the world historiography the 1960s and 1970s were the period marked by growing interest towards those socio-economic structures, political formations and cultural expressions that had stayed beyond the research. In U.S. historiography that time has been often called “revisionist”, due to the reappraisal of highly economically and legally determined approaches of the previously dominant “progressive” and “consensus” schools. Revolutions worldwide became one of important objects examined by the revisionist historians. The Mexican Revolution of 1910—1917 occupied special place among them, because in the eyes of researchers it demonstrated many particular features of revolutionary processes in the Western hemisphere, such as lack of strict affiliations to political parties and class values. The following article puts American revisionist studied of the Mexican revolution in a few categories, pertaining to agrarian, labor, political and military history. Local studies are given special accent. It shows the role that the revisionist period played in studying Mexican history and revolutions in developing nations in general.

Keywords
Mexico, the United States, revolution, historiography, revisionism, new scientific history
Received
16.11.2019
Publication date
29.02.2020
Number of characters
68604
Number of purchasers
1
Views
35
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1

В период с начала 60-х и до конца 70-х гг. ХХ в. историческая наука в США, как и в других странах Запада, претерпевала серьезные изменения. Все большая специализация научного знания, использование историей математических, социологических, психологических, антропологических, этнографических, языковых методов приводило не только к выбору новых объектов исследования, но и к принципиально новому взгляду на внешне хорошо изученные проблемы1. Возникло представление о том, что каждое историческое явление может быть описано и понято не только в типичных для истории понятиях времени и пространства, но и среды, культуры, сознания, особенно если брать их на сопоставлении «микрокосма» и «макрокосма». Историю и более «строгие» социально-гуманитарные науки стало возможно подвести под общее философское и методологическое основание2.

1. Болховитинов Н. Н., Согрин В. В. Об основных тенденциях в развитии историографии США // Современная зарубежная немарксистская историография: критический анализ. М., 1989. С. 80.

2. Cahnman W. J. Historical Sociology: What It Is and What It Is Not // The New Social Sciences. Westport (Conn.); L, 1976. P. 112—115.
2

Велика была роль и вненаучных факторов: начало формирования постиндустриального общества, массовые движения национальных меньшинств и молодежи, разрушение традиционных норм морали, экологические проблемы, биполярная конфронтация с «миром социализма» в сфере международных отношений. Под влиянием этих событий научные сообщества проникались новым мировоззрением, что находило свое выражение на страницах работ.

3

Помимо общего для западной историографии того времени становления «новой исторической науки» (или «новой научной истории»), в США это означало прекращение почти безраздельного господства идей «прогрессистской» школы. Возникшая в 90-е гг. XIX вв. в рамках общего тренда «прогрессивной эры», она ставила в центр некий конфликт, который трактовался как ядро любой темы исторического исследования. Неотъемлемую часть изучения любого вопроса, относящегося к политической, экономической или социальной истории составлял поиск главных «антагонистических» сил, одна из которых, в конечном счете, признавалась правой. Историки-прогрессисты оперировали такими понятиями, как «класс», «прогресс» и «отсталость», «богатство» и «нищета», «демократия» и «реакция».

4

Вплоть до 1950-х гг. американская и зарубежная история преимущественно изучались с позиций «прогрессисткой» школы. На рубеже 40-х — 50-х гг. возникла так называемая «школа консенсуса», которая пыталась сгладить чрезмерную односторонность идей прогрессистов. Однако она ударилась в другую крайность, сделав своим основным положением отсутствие в обществе конфликтов как таковых. Для сторонников идей «консенсуса» было типично говорить о наличии единых целей у разных социальных слоев, о примате политических явлений над социально-экономическими; создавались образы «героев», национальных лидеров, которые могут вмешаться и изменить ход истории. Трактовка исторических событий в других странах и регионах мира велась с применением американской «шкалы ценностей», неизменно подчеркивалась исключительность и «образцовость» США как цивилизации.

5

В 60-е гг. произошел резкий разрыв с традициями «прогрессизма» и «консенсуса». «Новая историческая наука» в США была представлена различными направлениями; в ней, с некоторыми оговорками, можно было выделить консервативное, либеральное и «радикально-демократическое» крыло. Например, «радикальная» историография пересмотрела практически все возможные постулаты прежних школ, в том числе и те, которые воспроизводили «официальные» доктрины американской внутренней и внешней политики. Возник интерес к сопоставлению американского исторического опыта с тем, что составляет историю других стран. В этой связи особое место стали занимать вопросы модернизации «традиционных», «отсталых» стран (backward nations), которые ищут свой путь вопреки тем, что навязывают им развитые «индустриальные державы»3. Признавалась «множественность» путей модернизации, которые не обязательно должны следовать американским либерально-демократическим образцам.

3. Forging Nations: A Comparative Study of Peasant Ferment and Revolt. East Lansing, 1976. P. V.
6

Американские историки все больше стали обращаться к изучению социальных революций ХХ в. Первой по счету из них была мексиканская революция 1910—1917 гг. Ее изучение имеет долгую традицию в США: первые попытки дать научное объяснение событий, которые разворачивались непосредственно к югу р. Рио-Гранде, предпринимались уже в 1910-е гг. Причины были самими разными, в том числе географическая близость Мексики, что облегчает проблему научных командировок, а также большое количество архивных и опубликованных источников, хранящихся в федеральных и местных архивах и библиотеках США. Фактически, мексиканская революция стала первым крупным событием в истории Латинской Америки, к которой обратились американские историки, ее изучение проложило дорогу для исследования других стран4.

4. Bailey R. Revisionism and the Recent Historiography of the Mexican Revolution // Hispanic American Historical Review (в дальнейшем — HAHR). 1978. Vol. 58. P. 62.
7

Тем не менее, теоретико-методологический аппарат историографии прогрессистской школы и «школы консенсуса» не позволял раскрыть все многообразие проблем, которые несла в себе это, по сути, самое крупное историческое событие в латиноамериканской стране в ХХ в. Отход от прежней парадигмы, по выражению историка революции Р. Бэйли, привел к появлению «массива историографии, еще более сложного и разнообразного, чем сама мексиканская революция5. Она стала идеальной моделью (case study) для изучения революции как исторического феномена, а также для сравнительных исследований.

5. Ibid. P. 63.
8

Мексиканская революция воспринималась как «исконно американская, западная революция, явно некоммунистическая революция, которая, с точки зрения поколения «холодной войны», не таила в себе угрозу для мира»6. Отмечалось, что «увлечение» мексиканской революцией отчасти стало следствием недовольства многих представителей академических кругов послевоенной внутренней и внешней политикой США их разочарования в возможностях либерального капиталистического государства решить насущные проблемы социума. Мексика казалась той страной, где участники революции сразу же приступили к «институционализации» ее достижений и реально улучшили жизнь своего народа. В 60-е — 70-е гг. американские исследователи были склонны симпатизировать революции, разделять многие взгляды мексиканской «революционной» историографии7.

6. Ross S. The Preferred Revolution // Politics of Change in Latin America. N. Y., 1964. P. 143.

7. Bergquist Ch. W. Recent United States Studies in Latin American History: Trends since 1965 // Latin American Research Review. 1974. Vol. 9. P. 30.
9

Регулярно стали проводиться международные конференции, посвященные вопросам изучения мексиканской революции. Среди них самыми крупными были международные научные конгрессы в Оакстепеке (Мексика) в 1969 г. и в Санта-Монике (США) в 1973 г., а также чтения памяти первого крупного американского историка-мексиканиста У. Прескотта в г. Остине (США) в 1978 г. В связи с 50-летним юбилеем начала революции в 1960 г. правительство Мексики начало выдавать гранты зарубежным исследователям, открывать федеральные и местные архивы, издавать сборники документов. Локальные школы по изучению революции сложились в таких центрах, как Университет штата Техас (г. Остин), в Калифорнийском университете (г. Беркли), Университете штата Небраска (г. Линкольн), Чикагском и Мичиганском университетах, Университете штата Индиана (г. Блумингтон)8.

8. Bailey R. Op. cit. P. 74.
10

Данная работа содержит обзор наиболее репрезентативных американских работ по центральным проблемам политической и социально-экономической истории мексиканской революции, созданных в концептуальном и методологическом поле «новой исторической науки». К ним относятся пересмотр роли революционных лидеров; процессы институционализации новой политической системы; значение аграрного и рабочего вопросов; иностранный фактор в экономическом развитии Мексики.

11

Политическое лидерство в рассматриваемый период американской историографии заняло особое место в изучении истории не только отдельных стран и явлений, но и целых исторических эпох. Вместо представлений о лидере только как личности, непосредственно выражающей интересы и представления той или иной социальной группы, «класса», создается альтернативная концепция, представляющая его как самостоятельного индивида, порой претерпевающего долгий путь эволюции и действующего, исходя из потребностей сегодняшнего дня. В Университете штата Небраска (г. Линкольн) в 1960-е гг. сформировалась сильная школа историков-мексиканистов под руководством М. Мейера, в который входили такие видные исследователи мексиканской революции, как У. Бизли, А. Брайан, К. Гриб, Д. Ричмонд и М. Джилдерас. Всех их отличало внимание к проблеме лидерства, они ей главную роль в вопросах формирования идеологии правящих режимов и политических групп, составлявших революцию.

12

Так, президент Мексики Франсиско Мадеро (1911—1913 гг.), традиционно изображался как «апостол демократии» и «мученик революции»9. В 1911 г. Мадеро возглавил революцию и всего за полгода сокрушил всесильную автократию Порфирио Диаса (1876—1911 гг.). Он выступал за проведение постепенных преобразований и создание либерально-демократического строя. Не сумев реализовать намеченное, Мадеро потерпел поражение, за которое поплатился собственной жизнью. Провал мадеристского проекта, включавшего проведение ограниченных реформ в аграрной сфере, рабочем законодательстве, внедрение системы всеобщего школьного образования, историки объясняли неготовностью Мексики к модернизации, силой крестьянского движения враждебной позицией консерваторов из числа сторонников прежнего режима, правительства США и, в конечном счете, просто стечением обстоятельств10.

9. Ross S. Francisco Madero: Apostle of Mexican Democracy. N. Y., 1955.

10. Cumberland Ch. C. Mexican Revolution: Genesis under Madero. Austin, 1952. P. 235—239, 260—265.
13

С точки зрения У. Бизли, понимание причины неудач Мадеро придет лишь в случае, если исследователь обратится к тому, как он организовывал свой политический аппарат, в чем состояли его методы. Он впервые привлек внимание к тому, что в основе политических убеждений Мадеро лежал традиционный мексиканский либерализм XIX в. с его акцентом на автономию штатов и муниципалитетов. Мадеро и его сторонники хотели повернуть вспять тенденцию к централизации управления страной, которая стала основополагающей в период правления Диаса. Районный префект, устанавливавший свое безраздельное господство над политической и экономической жизнью всей округи, губернатор, который находился в милости у президента, подрывали возможности местных элит получать выгоды от создания собственной «клиентелы»11.

11. Beezley W. Madero: the “Unknown” President and His Political Failure to Organize Rural Mexico // Essays on the Mexican Revolution: Revisionist Views of the Leaders. Austin; L., 1979. P. 4.
14

Настоящие социальные реформы в общенациональном масштабе совершенно не входили в планы Мадеро. Он полагал, что как только политическая жизнь снова войдет в «нормальное» русло, освященное положениями конституции 1857 г., решение всех насущных проблем отойдет к компетенции губернаторов и законодательных собраний на местах. Им предстояло провести необходимые реформы, создать устойчивые политические коалиции и подавить вооруженную оппозицию12. Местные конфликты, которые долго сдерживались благодаря централизованному управлению эпохи Диаса, не замедлили проявиться, что сразу же внесло раскол в ряды сторонников Мадеро. При этом почти вся прежняя бюрократия и военный истеблишмент сохранила свои посты и влияние.

12. Ibid. P. 14.
15

По мнению Бизли, в условиях, когда население отдельных районов Мексики понятие не имело о том, что происходит в стране, установка на решение проблем лишь на местном уровне не могла принести успех. Те немногие губернаторы, что смогли преуспеть на пути реформ, управляли путем декретов и активно вмешивались во все вопросы управления во вверенных им штатах. Когда в феврале 1913 г. Мадеро был свергнут в результате военного заговора с участием генерала Викториано Уэрты (временного президента Мексики в 1913—1914 гг.), они уже обладали опытом мобилизации местных ресурсов путем прямого государственного регулирования социально-экономической сферы, мобилизации местных ресурсов для далеко идущих целей. Они и стали центром нового революционного движения, но произошло это не благодаря, а скорее, вопреки правлению Мадеро13.

13. Ibid. P. 16, 19.
16

Губернатором одного из этих штатов был Венустиано Карранса — основатель движения конституционалистов, будущий президент Мексики (1917—1920 гг.), создатель доктрины так называемого «революционного национализма», которая со временем фактически стала официальной идеологией. Карранса сумел сплотить вокруг себя все политические силы, желавшие развития Мексики по капиталистическому пути, превращения ее в полноценное индустриальное национальное государство. Вплоть до рубежа 60-х — 70-х гг. американские историки считали его если не консерватором, то очень умеренным политиком, склонным к компромиссам, заботившимся только о личной власти, подавлявшим крестьянское и рабочее движения14. Раньше для исследователей было загадкой, как потомок конкистадоров, очевидно принадлежавший к элите «порфиристского» общества, оказался способен заложить основу политической традиции. Причина заключалась в значительной нехватке неопубликованных источников, которые впервые стали доступны исследователям в 1969 г., когда мексиканское правительство открыло личный архив Каррансы, содержащий более 20 тыс. наименований документов15.

14. Tannenbaum F. Mexico: The Struggle for Peace and Bread. L., 1950. P. 62.

15. Richmond D. W. Carranza: The Authoritarian Populist as Nationalist President // Essays on the Mexican Revolution. P. 50.
17

Перед исследователями предстала совершенно другая фигура: реформатор, заинтересованный в поощрении национального бизнеса в ущерб иностранным привилегиям, улаживании классовых конфликтов, улучшении положения трудящихся масс, который задолго до революции делал попытки на местном уровне добиться того, что впоследствии он проводил в масштабах всей страны. Наиболее распространенной трактовкой стало его изображение как президента-националиста, чья политика ставила целью достижение общенационального консенсуса, смягчения социальных контрастов путем государственного реформизма. Именно так он смог положить конец кровавой гражданской войне, потрясавшей Мексику в 1913—1916 гг., когда вопрос о дальнейшем существование в ней самостоятельной государственности был далеко не однозначным16.

16. Ibid. P. 55—57.
18

Между тем отдельные историки, например, тот же Д. Ричмонд, явно переоценивали националистическую и вообще «идейную» составляющую политического мышления Каррансы и всего движения конституционалистов, боеспособность их вооруженных сил. «Цементирующим материалом» для движения конституционалистов они считали стремление свергнуть ненавистный режим Викториано Уэрты и поддержка планов осуществления реформ. Реформаторское «ядро» в рядах конституционалистов было сравнительно небольшим, и, как показал Р. Смит, ему потребовалось недюжинное политическое искусство, чтобы заставить Каррансу издавать декреты о реформах на общенациональном уровне17.

17. Smith R. F. The United States and the Revolutionary Nationalism in Mexico, 1916—1932. Chicago; L., 1972.
19

Нельзя упускать из виду явное сходство в методах Уэрты и Каррансы: принудительный набор в армию через милитаризацию управления страной, отказ от конституционных механизмов, выколачивание средств у мелкого и среднего бизнеса, использование политического террора в целях обеспечения контроля над удерживаемыми областями18. Каррансе было не занимать политического оппортунизма: он не выступал против Уэрты до тех пор, пока не был уверен, что режим последнего достаточно популярен, чтобы его можно было свергнуть вооруженным путем19.

18. Cumberland Ch. C. Mexican Revolution: the Constitutionalist Years. Austin; L., 1972. P. 65—68.

19. Gilderhus M. T. Diplomacy and Revolution: U.S.-Mexican Relations Under Wilson and Carranza. Tucson, 1977. P. 12.
20

Тем не менее, Ричмонд действительно справедливо указывал на огромную роль Каррансы в том, как Мексика порвала со своим прошлым. Создание первой общенациональной рабочей организации (КРОМ), введение нового статуса общинного возрождение частного землевладения в деревне, программы по улучшению санитарных условий в городах и развитию школьного образования, уравнение женщин в правах с мужчинами, прославление доблести индейцев как основного этнического элемента страны, резко контрастировали с политикой всех его предшественников20.

20. Richmond D. W. Op. cit. P. 55—59.
21

«Линия» Мадеро-Каррансы в политической истории революции связывалась, таким образом, с переходом Мексики от системы авторитарной, консервативной, к Мексике «конституционной», демократической. Однако выше уже было сказано, что развитие нового подхода в историографии позволяло дать существенно иную оценку практически каждой исторической фигуре. Практически одновременно появились работы, посвященные представителям «контрреволюционного» лагеря. Среди них главными стали монографии М. Мейера и К. Гриба о Викториано Уэрте и Паскуале Ороско21. Генерал Уэрта имел устойчивую репутацию жестокого и коварного деспота, который убил законно избранного президента Мадеро и задержал поступательное развитие революции, уповал лишь на грубую силу; его режим был не более чем неудачная попытка подражать эпохе Диаса. Что касается Ороско, то он вообще казался персонажем, не заслуживающим специальных исследований: союзник Мадеро в период борьбы против Диаса в 1910—1911 гг., он возглавил против него восстание, объявив себя временным президентом Мексики, впоследствии признал правительство Уэрты и воевал на стороне федеральных войск против армий конституционалистов.

21. Meyer M. C. Mexican Rebel: Pascual Orozco and the Mexican Revolution, 1910—1915. Lincoln, 1967; Meyer M. C. Huerta: A Political Portrait. Lincoln, 1972; Grieb K. The United States and Huerta. Lincoln, 1969.
22

Поднятие вопроса о роли этих личностей в развитии мексиканской революции было достаточно смелым шагом: ни тот, ни другой не оставили после себя официальных или частных архивов. Интерпретация особенностей внутренней и внешней политики временного правительства Уэрты (1913—1914 гг.) или движения ороскистов на севере Мексики в 1912—1915 гг., потребовала привлечения личных архивов самых различных официальных лиц, дипломатических ведомств, Мексики, США и Великобритании, а также Генерального штаба армии США22. Сделав отправным пунктом исследования жизненный опыт Уэрты, Мейер пришел к следующему выводу: карьера мексиканского военного не могла подготовить его к тому, чтобы стать эффективным государственным деятелем. Уэрта не осознавал, что Мексика уже преодолела такую стадию своего развития, при которой низкий жизненный уровень подавляющей части населения, зависимость от внешних рынков, отсутствие реальной политической жизни на местах можно было компенсировать за счет видимости «восстановления законности».

22. Meyer M. C. Huerta. P. XI—XII.
23

Безусловно, генерал обладал способностью привлекать в свое правительство высококвалифицированных специалистов в области финансов, военного дела, государственного администрирования, международных отношений23. Здесь Мейер солидарен с мнением Гриба: тот подвергал уничижительной критике политику американской администрации Вудро Вильсона в Мексике, утверждая, что правительство Уэрты имело полные основания отвергать агрессивные демарши Вашингтона и заслужило уважение всех прочих иностранных правительств благодаря своей искусной дипломатии24. Однако Уэрта фактически связал всем этим «экспертам» руки, не позволяя принимать решения, которые могли повлечь за собой утрату единоличной власти, да и просто казавшиеся ему слишком «интеллектуальными».

23. Ibid. P. 145, 148, 154.

24. Grieb K. Op. cit. P. 33, 58, 72—76.
24

Вместе с тем Мейер делает важный вывод: насилие, которым было отмечено правление Уэрты, не является достаточным основанием для того, чтобы демонизировать эту историческую личность. Диктатуры — типичное явление латиноамериканской политической жизни, однако на долю других, ничуть не менее жестоких диктаторов, не выпало столько бранных слов от историков, сколько их досталось Викториано Уэрте. Историк по необходимости должен занимать «релятивистскую» позицию по отношению к абсолютным моральным нормам, ибо не они определяют ход истории отдельных обществ. Критерием оценки того или иного политического режима должно быть определение его роли в поступательном развитии своей страны, а это явно не значится в послужном списке федерального правительства Мексики 1913—1914 гг.25

25. Meyer M. C. Huerta. P. 155—156.
25

В монографии о Паскуале Ороско Мейер пытается раскрыть «подводные течения» внутри социальных революций, которые не видны при их «классической» оценке как организованных движений против деспотизма, «старого порядка»26. Автор прибег к методам локальной истории — показал, что представлял собой район с наибольшей революционной активностью, а именно штат Чиуауа, который продолжал оставаться головной болью для федеральных властей. Ороско, по Мейеру, типичный представитель многочисленного и разношерстного «мелкого среднего класса» Чиуауа, чьи интересы и тип мышления делали его особенно подверженным революционной агитации. Ороско поднял мятеж против правительства Мадеро не из жажды наживы, вопреки утверждениям большинства мексиканских и американских историков, но во имя искоренения политической коррупции, подлинного осуществления реформ, провозглашенных в программе революции 1910 г. «Ороскизм» как социально-политическое явление не сводился к военным кампаниям — окружение лидера разрабатывало проекты прогрессивной реформы политической системы Мексики. Многие их предложения предвосхитили статьи конституции 1917 г.27 Несмотря на это, Мейер не только не отрицал, но привлекал внимание к тому, что опора на финансовую поддержку консервативной элиты штата Чиуауа дискредитировала движение Ороско и, в конечном счете, способствовала его поражению.

26. Meyer M. C. Mexican Rebel. P. 3.

27. Ibid. P. 52, 63.
26

Пожалуй, самая смелая попытка в рамках изучения вопросов политического лидерства в период мексиканской революции была предпринята профессором Ф. Кацем из Чикагского университета. В рамках чтений памяти Прескотта он выступил со статьей о Франсиско («Панчо») Вилье, который был наиболее противоречивой фигурой среди лидеров мексиканской революции28. В 1913—1914 гг. вильисты превратились в самую боеспособную военную силу в Мексике; победам Северной дивизии под командованием Вильи движение конституционалистов было обязано своей полной победе в 1914 г. Оплотом Вильи также являлся штат Чиуауа: в 1913—1915 гг. он являлся его военным губернатором. Выбранный на этот пост при поддержке Каррансы и местных военачальников, Вилья всегда пользовался большой независимостью в том, что касалось источников своих финансовых средств для проведения военных кампаний, поддержания контроля над зависимыми территориями, отношений с Соединенными Штатами.

28. Katz F. Villa: Reform Governor of Chihuahua // Essays on the Mexican Revolution. P. 26—43.
27

Идеология Панчо Вильи, его политика не вписывались в четкие концептуальные рамки: его нельзя было назвать ни крестьянским, ни буржуазным, ни пролетарским революционером29. Кац пришел к выводу, что все зигзаги политики Вильи обязаны самой специфике штата Чиуауа в период революции: один из самых больших и экономически развитых штатов Мексики, он имел протяженную границу с США; здесь была размещена большая часть американских инвестиций. Вилья был вынужден поддерживать дружественные отношения с крупными американскими компаниями и дипломатическими представителями США, поскольку перед ним стояла задача создать армию, способную разгромить федеральные войска, подчинявшиеся Уэрте. В отличие от Каррансы, он не мог практиковать широкую конфискацию собственности и увеличение налогового бремени для иностранного капитала, поскольку это лишило бы его средств для закупки оружия в США. Парадоксально, утверждает Кац, но при Вилье в Чиуауа сложился «симбиоз» между ним и многими иностранными компаниями, которые не терпели здесь значительных убытков и поддерживали его правление. Главным инструментом для пополнения революционной казны Вилья сделал коммерческие операции с сельскохозяйственной и промышленной продукцией частного капитала30.

29. Ibid. P. 27.

30. Ibid. P. 35—39.
28

Роль политических лидеров, их влияние на ход революции были не единственной темой, которая была введена в историческое исследование в начале 60-х гг. Вплоть до этого времени американская историография не уделяла внимания тому сложному и весьма болезненному процессу политической трансформации, которую претерпела Мексика за годы революции. Переход от централизованного режима Диаса с его ставкой на личную преданность чиновников всех рангов, через период анархии 1910-х гг. и период «революционного каудильизма» 1920-х — 1930-х гг., к нормальной парламентской системе послевоенной Мексики 1940-х гг., историки просто «не замечали». Наконец, в работах исследователей нашло отражение то, что у мексиканской революции не было «генеральной линии», которой она бы следовала в своем развитии, всегда существовала альтернатива. Впервые это было исследовано в монографии профессора Р. Кирка из Университета штата Индиана (г. Блумингтон)31. В ней он обратился к наиболее решающему периоду в истории революции — 1914—1915 г., когда «мексиканскому народу предоставили выбирать одну из нескольких идеологий»32. Выбор стоял между капиталистическим (хотя и не либеральным) путем развития, в духе идей Каррансы, и правлением военно-революционного Конвента, что фактически означало установление прямой демократии и специфической формы «народного социализма». Конвент открыл свои заседания в г. Агуаскальентес осенью 1914 г. На нем задавали тон командиры среднего звена, входившие в состав войск Панчо Вильи и Эмилиано Сапаты. Вследствие разногласий между Венустиано Каррансой, который настаивал на том, чтобы он сохранял за собой пост «первого вождя» революции, Мексика оказалась расколотой на два лагеря: Карранса утвердился в г. Веракрусе, в то время как столица перешла в руки Конвента, который перенес свои заседания в Мехико.

31. Quirk R. E. Mexican Revolution, 1914—1915. The Convention of Aguascalientes. Bloomington, 1960.

32. Ibid. P. 5.
29

Концепцию Кирка отечественная историография трактовала как безусловную поддержку руководства Конвента. Н. М. Лавров писал о его работе: «Профессор Кирк нарушил традицию буржуазной североамериканской историографии, которая таких деятелей мексиканской революции, как Франсиско Вилья и Эмилиано Сапата, именует не иначе как бандитами. Профессор Кирк назвал их титанами революции, подчеркнув, что именно идеям, за которые боролись они другие деятели Революционного конвента, принадлежит будущее»33. Кирк действительно симпатизировал принципам, за которые боролись Вилья и Сапата, однако советский историк не упомянул об одной важной детали, на которую тот указал в своей работе. Изучив материалы дебатов Конвента, автор сделал вывод, что сам по себе способ принятия решений путем прямого голосования, при всем его демократизме, оставлял много места для борьбы отдельных группировок, имевших весьма смутные представления о будущем Мексики34. Пока речь шла о совместном сопротивлении Каррансе, Конвент мог успешно принимать решения, но потерпел неудачу, когда перед ним встала задача наладить реальное управление страной в качестве высшего государственного органа.

33. Лавров Н. М. Об историографии мексиканской революции 1910—1917 гг. // Новая и новейшая история. 1967. № 3. С. 141.

34. Quirk R. E. Op. cit. P. 84, 116, 230.
30

С методологической точки зрения, продолжением работы Кирка стал монография Э. Нимейера, в которой был рассмотрен процесс выработки мексиканской конституции 1917 г.35 С декабря 1916 г. по февраль 1917 г. в г. Керетаро заседал конституционный Конвент, который вел дебаты по поводу принятия основного закона страны. Это был период, когда практически вся территория страны перешла под контроль правительства Каррансы, ставшим признанным лидером конституционалистов, опасность поражения в политической борьбе исчезла, и открылась возможность для перехода к институционализации нового строя. Интересно отметить, что работа Нимейера была новаторской в том смысле, что он сосредоточился не на самой конституции как государственно-правовом документе, и даже не столько на предпосылках ее принятия, а на самих делегатах Конвента. Он произвел подсчет определенных предложений, содержавшихся в выступлениях делегатов по наиболее важным вопросам, которые должна была решить революция, сопоставив их с социальной, профессиональной, региональной, религиозной и расовой принадлежностью каждого из них. Автор использовал типичный для «новой политической» и «новой социальной» истории аргумент: итоги работы Конвента останутся неясными, если не «узнать, кем были сами делегаты, какими были их происхождение и личные качества, и как они представляли себе значение революции»36.

35. Niemeyer E. V. Revolution at Querétaro: the Mexican Constitutional Convention, 1916—1917. Austin; L., 1974.

36. Ibid. P. 39.
31

В результате автор установил, что большинство Конвента было представлено выходцами из сельских районов Мексики; количество делегатов, принадлежавших к образованной элите, «экспертам», было крайне незначительным. Они были вынуждены подстраиваться под запросы этого по-настоящему демократически избранного собрания народных представителей37. Даже с учетом того, что на Конвенте шла борьба между так называемыми «либеральными каррансистами» и «якобинцами», у них общие взгляды на нужды Мексики38. Преобладало осознание того, что конституция должна быть практическим инструментом проведения в жизнь конкретных преобразований на благо ее населения.

37. Ibid. P. 124.

38. Ibid. P. 169.
32

Политическая история мексиканской революции в американской историографии пока еще в основном изучалась как самостоятельное явление, без попыток выявления в ней черт, типичных для других стран. Первым ученым, который включил ее в общий контекст социально-политических трансформаций в ХХ в., стал Э. Льювэн. Сферой его научных интересов была эволюция политических режимов в странах «третьего мира», прежде всего, в Латинской Америке. Отталкиваясь от теоретических положений своей первой работы, «Военная сила и политика в Латинской Америке»39, он написал работу о милитаризме как центральной проблеме всей политической жизни Мексики40. По мысли Льювэна, в ходе революции в латиноамериканских странах главным катализатором перемен является стихийно формирующаяся революционная армия. Она представляет собой достаточно аморфную структуру, где имеет место проявление групповой инициативы; «официальное» командование обладает над ней лишь относительным контролем. Ряды такой армии рекрутируются из самых разных социальных слоев, в целом относящихся к «непривилегированной» части общества, однако очень скоро она приобретает черты не только самодовлеющей политической силы, но и особой «касты», непохожей на обычную, регулярную армию. В 1910-х гг. в Мексике такую роль играло движение конституционалистов: хотя его идеология и разрабатывалась гражданскими политиками, успех проводимых реформ, политическое единство страны зависело от поддержки правительства армией.

39. Lieuwen E. Arms and Politics in Latin America. N. Y., 1960.

40. Lieuwen E. Mexican Militarism: the Political Rise and Fall of the Revolutionary Army, 1910—1940. Albuquerque, 1968.
33

Рядовые участники революции видели ее задачи совершенно иначе, и необходимым условием их достижения считали получение монополии на военную силу, которая в тех условиях была и политической41. Когда к 1916 г. правительство Каррансы прочно утвердилось в Мексике, в 18 из 30 штатов губернаторами являлись военные. По мнению новой военно-революционной элиты, им причитались все лавры за освобождение страны от «эксплуататоров», поэтому лица всех гражданских профессий должны подчиняться военным42Правительство пыталось постепенно покончить с этой зависимостью от военных: так, на конституционном Конвенте 1916—1917 гг. сторонники демократического пути развития страны развернули работу по внесение в конституцию антимилитаристских по своему содержанию статей43. Утратив популярность у населения из-за недостаточно быстрых и последовательных социальных реформ, правительство «гражданских реформаторов», как доказывал Льювэн, проиграло «военным радикалам», которые приняли пальму первенства в завершении революции44.

41. Ibid. P. 6

42. Ibid. P. 36.

43. Ibid. P. 41.

44. Ibid. P. 55.
34

Приступая к анализу работ, посвященных социально-экономической истории революции, следует сразу отметить, что к началу периода, когда американская историография перешла к новой методологии, эта тематика была изучена гораздо глубже, чем история политическая. Первые фундаментальные работы были написаны буквально сразу же после ее окончания45. Причина заключалась в общих концептуальных установках прогрессисткой школы на изучение социально-экономических проблем. Крупнейшим исследователем в этой области был Ф. Танненбаум, который написал первую фундаментальную работу по проблемам аграрного развития Мексики со времен испанской колонизации вплоть до современной ему эпохи46. Скрупулезный анализ материалов аграрной статистики и законодательства привел его к выводу о том, что мексиканское поместье (асьенда) во многом отличалось от других форм крупного частного землевладения в странах Латинской Америки, потому что ему всегда противостояли сильные общинные традиции. Танненбаум считал, что мексиканская революция по своей природе была крестьянской, в то время как другие ее стороны (возникновение организованного рабочего движения, укрепление положения среднего класса) имели куда меньшее значение. Основная задача революции состояла в восстановлении независимого общинного землевладения. Мексиканский пеон (кабально зависимый арендатор) и свободный владелец небольшого участка земли стали главными участниками революции, на обеспечение их интересов была направлена большая часть ее декретов и законов, принятых после принятия Конституции 1917 г. Благодаря революции «к 1920 г. более половины мексиканцев были освобождены из крепостного состояния»; вследствие политики распределения земель «возросла активность в деревне, особенно среди сельскохозяйственных рабочих, под их влиянием стали укрепляться общественные организации в городах»47.

45. Ross E. The Social Revolution in Mexico. N. Y., 1923.

46. Tannenbaum F. The Mexican Agrarian Revolution. N. Y., 1929 (Reprint: N. Y., 1962, 1968).

47. Ibid. P. 401—403, 406.
35

Выводы Танненбаума были положительно встречены в мексиканских официальных кругах: конгресс Мексики даже удостоил его своей высшей награды — ордена Ацтекского орла48. Эта работа Танненбаума несколько раз переиздавалась в США, став своего рода «библией» для историков-мексиканистов. Аргументация автора была убедительной, поскольку основывалась на достоверных документальных источниках. Потребовалось утверждение нового подхода к исследованию массовых движений, прежде чем в объяснение природы революции удалось внести необходимые коррективы. В историографии 60-х — 70-х гг. произошли изменения в оценке природы и размаха аграрных движений конечных целей, к которым стремились лидеры и рядовые участники. Долгое время самой привлекательной фигурой для историков мексиканской революции был Эмилиано Сапата, предводитель крестьянского движения из штата Морелос. Вопреки бытовавшему ранее представлению о движении сапатистов как стихийном бунте безземельных против существующего строя, возникают несколько разных новаторских интерпретаций этого явления. Дж. Макнили обнаружил корни сапатизма в существовании сельских и городских коммунальных земельных прав, к которым в Морелосе питали особую приверженность49. Восстание под руководством Сапаты не было простой вспышкой недовольства, а закономерным итогом безуспешных попыток жителей Морелоса вернуть через судебные иски земли, утраченные из-за наступления крупных землевладельцев-асендадо на общинные угодья. На основе частной переписки, материалов прессы и мемуаров автор восстановил то, как недовольство крестьян, сельскохозяйственных рабочих и ремесленников Морелоса постепенно перемещалось с непосредственных антагонистов (землевладельцев) на представителей местного политического истеблишмента и, наконец, на федеральное правительство Мексики.

48. Лавров Н. М. Указ. соч. С. 137.

49. McNeely J. Origins of the Zapata Revolt in Morelos // HAHR. 1966. Vol. 46. № 1. P. 153—169.
36

Макнили совершенно иначе, нежели большинство историков до него, оценил масштабы планов сапатистов по аграрному переустройству Мексики, которые были изложены в их программе, «Плане Айяла». Написанный при участии симпатизировавших движению интеллектуалов, «План» излагал способ решения аграрного вопроса в масштабах всей страны: восстановление мелкой земельной собственности, сельских общин (эхидо), коммунальных прав городов, развитие программы колонизации, принудительное отторжение у владельцев излишков земли, которые они не могли обрабатывать самостоятельно50. Тем самым была сделана попытка опровергнуть мнение об ограниченном локальном характере сапатизма.

50. Ibid. P. 165—166.
37

Дж. Вомак, автор самого крупного и подробного исследования сапатизма, перенес акцент с целенаправленных, осознанных действий его представителей в защиту своих социальных прав, на традицию51. Свой труд он прямо назвал «описательным», объясняя это тем, что такое явление, как общенародная революция, не поддается детальному анализу, особенно в категориях классовой принадлежности: «именно этим социальная история и отличается от социологии». Поэтому он предпочел избегать анахронического, «негибкого» с точки зрения конкретного исследования термина, как «крестьяне»52. Важно, что в соответствии с набиравшей силу тенденцией в историографии, Вомак отказался считать движение сельских масс основой мексиканской революции. Согласно концепции Вомака, главная причина, по которой «кампесинос» (земледельцы) не прекращали вооруженной борьбы, было их противостояние натиску частного городского предпринимательства. Штат Морелос, как одна из наиболее географически изолированных, замкнутых областей Мексики, просто сильнее всех сопротивлялся попыткам надвигающегося капитализма вынудить население к перемене мест. Сапата был живым воплощением этого упорного и отчасти парадоксального желания мексиканского общинника ни в коем случае не порывать с землей своих предков, даже не зная, как извлечь из нее доход. Именно поэтому он стал символом и признанным вождем аграрной революции, фигурой общенационального значения53.

51. Womack J. Zapata and the Mexican Revolution. N. Y., 1969.

52. Ibid. P. X.

53. Ibidem.
38

«Кампесинос» не начинали свою революцию преднамеренно: она пришла к ним как чужеродное влияние индустриальной, капиталистической цивилизации. Они стали ее героями не по собственной воле, однако, по иронии судьбы, участие в революции помогло им развить утраченные способности к внутренней социальной организации. После убийства Сапаты в 1919 г. его земляки сложили оружие, однако на своей малой родине они уже успели провести распределение земли, установили порядки местной социальной взаимопомощи, которые вписывались в положения конституции 1917 г. Так они включились в новое социально-экономическое и политическое устройство Мексики54.

54. Ibid. P. 369—370.
39

Аналогичным образом новые трактовки появлялись относительно агарных основ движения Панчо Вильи. Социальный состав движения Вильи, его конечные цели (если четкие цели вообще имелись в наличии) представляли значительную трудность для определения. Тем не менее, никто из американских историков не сомневался в том, что аграрные интересы играли в нем существенную роль. Ф. Кац посвятил этой проблеме специальное исследование, раскрыв значение аграрных декретов Вильи для роста его влияния в Чиуауа55Для этого он использовал фактически единственный репрезентативный источник: документы об управлении асьендами, во главе которых стояли назначенцы Вильи, в том числе ряд бывших землевладельцев, симпатизировавших революции. В первую очередь, уже в самом начале своего губернаторства Вилья издал декрет о конфискации имущества крупнейших землевладельцев и передачи ее в казну штата. Декрет гласил, что после завершения революции часть этих земель будет распределена между бывшими солдатами революционной армии, их сиротами и вдовами, а часть останется в ведении государства в качестве «запасного» земельного фонда56. На практике ситуация была иной: Вилья использовал большую часть доходов от земельных конфискаций для обеспечения армии, в то время как вопросы передела земельной собственности были переданы в руки «консервативных» экспертов, многие из которых работали еще в правительстве Мадеро. Быстрое проведение в жизнь обещаний о даровании земельных наделов могло сильно сократить его источники доходов и ослабить наступательную мощь армии. Аграрный вопрос на севере Мексики стоял куда менее остро, чем в южной и центральной областях57. Из этого Кац сделал вывод, что аграрии шли за обещаниями Вильи о земельных наделах и поддерживали его меры вспомоществования из специальных касс для неимущих, однако эта поддержка не была массовой.

55. Katz F. Agrarian Changes in Northern Mexico in the Period of the Villista Rule, 1913—1915 // Contemporary Mexico: Papers of the IV International Congress on Mexican History. Berkeley, 1973. P. 259—273.

56. Ibid. P. 261.

57. Ibid. P. 268—269, 273.
40

В историографии мексиканской революции особое место заняла региональная компаративистика аграрного развития с применением методов микросоциологии. Регионализм, который все больше выступал как основная черта мексиканской революции, был особенно притягателен в смысле сравнительных исследований: он позволял раскрыть «прерывистость» тенденции к нарастанию революции, сохранение очагов «покоя», не нуждавшихся ни в каких преобразованиях. Примером могут служить статьи Р. Уотербери о крестьянах штата Оахака, расположенном по соседству с Морелосом, колыбелью сапатизма, и Р. Бюве — об аграрной проблеме в штате Тлакскала и связанного с ней формирования локальной политической элиты 58. Для автора, последователя школы микросоциологии по изучению общественных движений, объяснение «реакционной, или, во всяком случае, нейтральной позиции крестьян Оахаки», не может ограничиться ссылками на «инертность» населения, которое в подобных ситуациях почти всегда означает действие сложных местных факторов., Уотербери писал, что особенности повседневной сельской рутины в гораздо большей степени, чем общенациональные проблемы, заставляют крестьян сдвинуться с места59. Чтобы ответить на поставленный вопрос, он привлек земельные архивы штата Оахака с колониальных времен и государственные документы, касающиеся отношения его жителей с властями и различными политическими течениями в годы революции.

58. Waterbury R. Non-Revolutionary Peasants: Oaxaca Compared to Morelos in the Mexican Revolution // Comparative Studies in Society and History. 1975. Vol. 17. № 4. P. 410—442; Buve R. T. Peasant Movements, Caudillos and Land Reform during the Revolution, 1910—1917 in Tlaxcala, Mexico // Boletín de estudios latinoamericanos y del Caribe. 1975. Número 18. P. 112—152.

59. Waterbury R. Op. cit. P. 412.
41

Главной характеристикой штата Оахака как социально-экономического и культурного пространства, по Уотербери, может быть слово «плюрализм». Здесь существовало как минимум три способа сельскохозяйственного производства, из которых мелкий крестьянский надел имел наибольшее значение и, как следствие, асьенды не захватывали крестьянские земли, как было в революционном Морелосе, поэтому у крестьян не было стимула для борьбы за изменение своего положения. «Вертикальные» связи между сельскими общинами и представителями местной администрации, управляющими поместьями, католической церковью были гораздо сильнее, чем между отдельными общинами. Последние же находились в суровой конкуренции друг с другом, которая сопровождалась различиями в языке (жители соседних деревень не понимали друг друга, так как говорили на разных индейских наречиях), религиозных обычаях, трудовой практике; рынок товаров и ремесле в масштабах штата не сложился60. Этих крестьян было куда проще настроить друг против друга, чем мотивировать к участию в революции.

60. Ibid. P. 436—441.
42

Р. Бюве поставил вопрос о связи традиционных форм крестьянской социальной организации с их ответом на попытки земельных реформ, предпринимавшихся стоящими над ними «классовыми» институтами. Основываясь на доказанном положении о том, что земледельческое население Мексики являлось социальной основой всего государства, он выдвинул идею специфического локального «каудильизма» как формы борьбы за контроль над ним61. Ставки были высоки: каждый политический режим был вынужден привлечь к себе крестьян в качестве солдат, избирателей и, конечно же, непосредственных сельскохозяйственных производителей. Период диктатуры Диаса был «аномальным» в том смысле, что он представлял собой попытку разрушить эту систему путем централизации государства (примерно на то же указывал У. Бизли в своей статье о Франсиско Мадеро); после краха режима Диаса революция подарила каудильизму «новую жизнь»62. Крестьяне штата Тлакскала быстро примкнули к революции, поскольку, в отличие от жителей Оахаки, имели разнообразные контакты с внешним миром. Земледелие не было их единственным занятием: они работали на текстильных фабриках, уходили на заработки в соседние штаты, заключали там браки, не порывая со своими общинами. Помещики подвергали их «выборочной» эксплуатации, поэтому периодически они могли пользоваться большой свободой для самоорганизации. Постоянно меняя занятия, путешествуя, крестьяне Тлакскалы получали представление о положении разных социальных слоев, обзаводились знакомствами, знали, как лучше всего мобилизовать людей. Из их среды вышло множество крестьянских локальных каудильо: так, первый «революционный» губернатор штата, избранный в 1911 г., был полуграмотным пеоном, который сразу же после вступления в должность стал наступать на права землевладельцев63. С 1913 г. в Тлакскале действовали противостоящие друг другу элиты; каждый каудильо пытался привлечь на свою сторону крестьянство, издавая аграрные декреты, по которым проводилась колонизации земель конфискованных асьенд безземельными крестьянами. Особенно на этом поприще преуспел сильнейший из них, Д. Аренас. После его смерти в конце 1916 г. правительство конституционалистов было вынуждено придать силу закона всем тем свободам, которые он дал крестьянам, несмотря на то, что многие из них едва вписывались в проект новой конституции64.

61. Buve R. T. Op. cit. P. 113.

62. Ibid. P. 116—119.

63. Ibid. P. 129—131.

64. Ibid. P. 143, 145—149.
43

Место рабочего движения в мексиканской революции долгое время не подвергалось специальному исследованию в американской историографии. Поскольку считалось, что революция была крестьянской, то самоорганизация рабочих воспринимались преимущественно как следствие иностранного влияния, стремление копировать опыт Европы и США. Опыт мексиканской историографии, которая разрабатывала эту проблематику с 1930-х гг. и добилась тут значительных успехов, почти не учитывался. В рамках «новых» направлений» историографии происходил пересмотр этих установок: в частности, были раскрыты многие самостоятельные черты мексиканского рабочего движения. Л. Блэйсделл первым исследовал ранее неизученный эпизод мексиканской революции: попытку создания независимой социалистической республики на границе США и Мексики, в штате Нижняя Калифорния65. Она был предпринята силами магонистов (последователей Мексиканской либеральной партии во главе с братьями Флорес-Магон, которые стояли на позициях анархо-синдикализма) и членов американской ультралевой организации Индустриальные рабочие мира (ИРМ), находившихся под сильным влиянием марксизма. В действиях участников этой неудачной авантюры, жестоко подавленной полицией и федеральной армией Мексики, автор выявил причудливое сочетание альтруизма и уравнительных идей с жаждой мести, обретения местной независимости, простого улучшения условий труда, которое было характерно для многих рядовых мексиканских участников кампании66. Работа Блэйсделла написана как увлекательная повесть о трагической попытке установить в Мексике социализм на руинах деспотизма.

65. Blaisdell L. L. The Desert Revolution: Baja California, 1911. Madison, 1962.

66. Ibid. P. 115, 130—138.
44

Интересна работа Х. Левенстайна, который сделал себе имя как автор исследований по американской «новой» рабочей истории67. Период мексиканской революции Левенстайн характеризовал как «пик» поддержки мексиканского рабочего движения со стороны Американской федерации труда (АФТ) — крупнейшего профсоюза США. Для него было важно показать постоянную «интерактивность» в отношениях американского и мексиканского рабочего движений. Важнейшим мотивом для интернациональных контактов профсоюзов обеих республик он считал поиск средств давления на свои правительства: «если организация доказывала, что она могла повлиять на рабочее движение в соседней стране, это неизбежно повышало ее авторитет в собственной стране»68. Лидер АФТ Сэмюель Гомперс воспользовался возможностью развить тесное сотрудничество с руководителями первого «полноценного» мексиканского профсоюза, Домом рабочих мира. Два профсоюза имели много общих черт в своей тактике по отношению к властям: и те, и другие искали их поддержки в борьбе против притеснений бизнеса. Для самих профсоюзов и поддерживавших их правительств США и Мексики, соответственно, было выгодно иметь у себя дома «агента», который мог повлиять на отношениях двух стран, направив их в более конструктивное русло69.

67. Levenstain H. A. Labor Organizations in the United States and Mexico: A History of Their Relations. Westport (Conn.), 1971.

68. Ibid. P. 8.

69. Ibid. P. 58—59, 62.
45

Выводы Левенстайна в целом разделял У. Уайтакер70. Однако он не соглашался с ним о зрелости и масштабах мексиканского рабочего движения: полагал, что настоящий толчок его развитию был дан из США, когда мексиканские рабочие-иммигранты, в том числе и политические беженцы, попадали в условия еще большей эксплуатации, что способствовало росту их самосознания. Рабочий класс в самой Мексике он характеризовал как пассивный: «послушные, слабо организованные мексиканцы часто выступали штрейкбрехерами на предприятиях, принадлежавших американцам»71. Регулярные встречи делегаций АФТ и Дома рабочих мира не оказывали существенного влияния на положение мексиканских рабочих; в условиях, когда США осуществили вооруженную интервенцию в Мексику, заявления Гомперса перед администрацией Вудро Вильсона о том, что «рабочие обеих стран не хотят войны и не пойдут воевать», не оказывали заметного влияния на политику администрации. После того, как 21 июня 1916 г. между американским экспедиционным корпусом и федеральными войсками Мексики произошло столкновение, до предела обострившее отношения между Вашингтоном и Мехико, Гомперс направил президенту В.Каррансе обращение с просьбой уступить требованиям США «во имя человечности», в частности, освободить пленных американских военнослужащих, и тот пошел на мировую. Уайтаккер считал, что тем самым Карранса «временно нашел ключ к администрации Вильсона и американскому общественному мнению», а руководители профсоюзов обеих стран занимались самообманом, считая, что именно их независимые действия помогли двум странам избежать войны72.

70. Whitaker W. G. Samuel Gompers, Labor, and the Mexican-American Crisis of 1916: the Carrizal Affair // Labor History. 1976. Vol. 17. № 4. P. 551—567.

71. Ibid. P. 553.

72. Ibid. P. 564—567.
46

Из всех исследователей истории мексиканского рабочего движения в годы революции наиболее тщательная концепция была выработана Дж. Хартом73. Харт принадлежал к неомарксистам и написал множество трудов по экономической истории и революционных изменениях в различных странах мира. Союз мексиканских рабочих с буржуазным по своей природе правительством Каррансы он объяснял через собственную оригинальную схему «классовой борьбы»: в основе ее лежало общее стремление рабочих и буржуазии победить силы аграрной Мексики, представленные движениями Вильи и Сапаты. Харт использовал пропагандистские материалы профсоюзов, их прессу, расследовал пути деятельности большинства лидеров. Он убедительно доказал, что истоки мексиканского рабочего движения связаны с деятельностью многочисленных анархистских организаций, которые создавались в Мексике начиная с 1860-х гг. Дом рабочих мира, впоследствии получавший поддержку от правительства Каррансы, самый организованный мексиканский профсоюз, начинался как профсоюз исключительно анархистский. Считалось, что всеобщая стачка парализует мексиканскую экономику, что приведет к падению капитализма и созданию новой «индустриальной республики»74. Укреплению профсоюза до поры до времени способствовала довольно терпимая политика правительств Мадеро и Уэрты.

73. Hart J. M. The Urban Working Class and the Mexican Revolution: the Case of the Casa del Obrero Mundial // HAHR. 1978. Vol. 58. № 1. P. 1—20; Hart J. M. Anarchism and the Mexican Working Class, 1860—1931. Austin; L., 1978.

74. Hart J. M. (1) P. 6—9.
47

После раскола в рядах конституционалистов на сторонников Каррансы и военно-революционного Конвента Дом рабочих мира сделал выбор в пользу первых, и Харт нашел тому две главные причины. Во-первых, вильисты и сапатисты не проявляли особого внимания к нуждам рабочих, для организованного рабочего движения явно не нашлось бы места в той «традиционной» аграрной стране, какой хотели видеть Мексику лидеры Конвента; во-вторых, сами активисты «Дома» питали неприязнь к «загадочным и, по всей видимости, угрожающим северянам, которых представлял Вилья, и презирали неграмотных, робких, набожных сапатистов, что просили подаяния у буржуазии на улицах Мехико»75. «Красные батальоны», состоявшие из специально обученных добровольцев-членов Дома рабочих мира, оказали неоценимую услугу правительству Каррансы, обеспечив его необходимой военной силой в борьбе с Вильей и Сапатой. Однако экономический кризис, разразившийся в 1916 г., и последовавшие за ним две всеобщие стачки под руководством Дома рабочих мира, привели к полному разрыву отношений между ним и правительством.

75. Hart J. M. (2) P. 131.
48

По мнению Харта, судьба мексиканского рабочего движения отражала динамику классовой борьбы в ходе революции. Союз «господствующего класса с городскими рабочими и крестьянством» сработал во время свержения «старого порядка» Диаса; потом городская буржуазия и рабочие вместе противостояли вильистам, заинтересованным, прежде всего, в развитии Северной Мексики, и сапатистами, чьей основой была деревня. Как только они победили своих общих врагов, то сразу же вступили в непримиримую борьбу76.

76. Hart J. M. (1) P. 20.
49

Демографические изменения в Мексике за годы революции также долгое время оставались незаслуженно обделенными вниманием историков. Между тем население страны за бурное десятилетие 1910—1920 гг. сократилось примерно на треть (с 15 до 11 млн человек). Произошло это в результате физической гибели в ходе военных действий, голода, болезней, а также из-за массового бегства мексиканцев через американскую границу. Наблюдались интенсивная внутренняя миграция из одних штатов в другие, за счет чего исчезали прежние языковые и культурные барьеры, складывалась «постреволюционная» мексиканская нация. Эти цифры не отражают сокращения количества иностранных граждан из разных стран, тысячи которых жили и работали в Мексике накануне революции и покидали ее, по мере того, как происходила эскалация насилия и разрушение экономики.

50

Примечательно, что основными источниками для исследования роли иностранного фактора американским историкам служили опубликованные и архивные материалы государственного департамента: данные официальной статистики чрезвычайно скудны и противоречивы, а зачастую и вовсе отсутствуют. Так уже хорошо известные источники помогали в разработке совершенно новой проблематики. Первое исследование влияния революции на миграционные потоки было сделано Ч. Камберлендом77. Он выбрал одну из самых малоизученных тем: ксенофобию по отношению к китайским рабочим-иммигрантам в районе их наивысшей концентрации, в северо-западном штате Сонора. Почти во всех штатах время от времени происходили вспышки насилия по отношению к китайцам, однако власти Соноры проводили последовательную политику по их дискриминации. Несколько раз принимались законы о сегрегации китайцев, создании гетто для их компактного проживания, запрете браков между ними и мексиканцами. Кандидаты на пост губернатора штата включали в свою предвыборную платформу лозунг избавления от китайцев78. Автор доказал, что говорить об установлении китайцами контроля над экономикой Соноры неправомерно. По всей вероятности, убежденность мексиканских низов в то, что китайцы неограниченно наживаются на мексиканских рабочих и мелких торговцах, и лежала в основании массовой ксенофобии79. Другим фактором он считал такую «особенность сознания среднего мексиканского революционера», как непонимание и неприятие политически нейтрального человека, а именно такими и были китайские иммигранты80. Тот, кто не заявлял о себе как о приверженце некой политической «фракции», не заслуживал доверия и часто воспринимался как враг.

77. Cumberland Ch.C. The Sonora Chinese and the Mexican Revolution // HAHR. 1960. Vol. 40. № 2. P. 191—211.

78. Ibid. P. 196.

79. Ibid. P. 206.

80. Ibid. P. 208.
51

Экономические связи между Мексикой и США оказывали большое влияние на дипломатические отношения между двумя странами в годы революции. Одной из основных сфер американских инвестиций было разведение мясных пород крупного рогатого скота. В начале ХХ в. это была процветающая отрасль, но к концу бурного революционного десятилетия она практически перестала существовать. М. Мачадо в своей статье задался целью проследить то, как это произошло, и какую роль в этом сыграли контакты США с политическими режимами Мексики, особенно с Вильей81. Мачадо писал о тесной зависимости между боеспособностью вильистов и их возможностью продавать мясо скота, принадлежащего иностранным компаниям, в первую очередь, американским, поскольку на вырученные средства они (в США же) закупали оружие и боеприпасы. Пока в 1914 — начале 1915 гг. в Вашингтоне считали Вилью возможным кандидатом на роль лидера для всей Мексики, государственный департамент не чинил ему серьезных препятствий для торговли мясом с американскими заготовительными компаниями по ту сторону границы. Как только он стал проигрывать Каррансе, США попытались лишить его права вести торговлю на основании санитарных нарушений, но столкнулись с угрозой полного уничтожения американской собственности, поскольку реальные средства давления на Вилью совершенно отсутствовали82. Мексиканская конституция 1917 г. нанесла скотоводству самый сокрушительный удар: в соответствии с ее положениями, конфискации подлежали земельные владения, на которых паслось более 500 голов скота. Не только иностранцы, но и мексиканцы боялись инвестировать в эту отрасль83. Прямым следствием стало резкое сокращение потребления мяса в Мексике на душу населения. Из-за голода учащались эпидемии, резко возросла смертность.

81. Machado M. A. The Mexican Revolution and the Destruction of Mexican Cattle Industry // The Southwestern Historical Quarterly. 1975. Vol. 79. № 1. P. 1—20.

82. Ibid. P. 7—11.

83. Ibid. P. 15—18.
52

Первая волна массовой миграции из Мексики в США пришлась на 1910-е и 1920-е гг. и была вызвана революционными потрясениями. Миграционной политике Мексики и США в годы революции посвящена статья Л. Кардосо84. В центре его исследования стоит реакция правительства конституционалистов на массовую эмиграцию мексиканцев в США. Последствия революции для экономики Мексики — остановка целых отраслей промышленности и сельского хозяйства, галопирующая инфляция — для сотен тысяч мексиканцев сделали насущной проблему выживания. Одновременно США переживали экономический бум, вызванный началом Первой мировой войны и переходом американской экономики на выполнение военных заказов. Мексиканские иммигранты, готовые на все, чтобы оказаться в лучших условиях жизни и труда, стали желанными гостями. Агенты американских фирм наводнили Мексику, рекрутируя многочисленную рабочую силу. Автор показал серьезный раскол по вопросу об эмиграции, который возник в среде мексиканских политиков, публицистов и ученых. В то время как одни приводили аргументы в пользу работы мексиканцев в США, поскольку она способствует их ознакомлению с передовыми аграрными методами, повышает общую культуру быта, другие считали непозволительным открывать двери для массового выезда за рубеж. Малонаселенность, полагали они, всегда делала Мексику легкой добычей иностранных захватчиков, и не позволяет ей преодолеть вековую техническую и экономическую отсталость. Такие идеи разделяли многие министры-националисты в правительстве Каррансы85.

84. Cardoso L. Labor Emigration to the Southwest, 1916 to 1920: Mexican Attitudes and Policy // The Southwestern Historical Quarterly. 1976. Vol. 79. № 4. P. 400—416.

85. Ibid. P. 406.
53

С 1916 г. по 1920 г. правительство Мексики вело работу по распространению информации, дискредитирующей призывы американских консулов и работодателей отправляться на работу в США. Кульминацией стало издание в 1920 г. образца миграционной формы, которую должны были заполнять мексиканский наемный рабочий и его американский работодатель; в ней были прописаны все условия компенсации в случае негуманного обращения, вплоть до репатриации в Мексику за счет американцев86. Анализируя консульские отчеты о контактах с мексиканцами, желавшими уехать на работу в США, Кардосо указывал, что почти все попытки мексиканских властей выступать в роли защитников своих граждан не давали результатов. Причина заключалась в глубоком недоверии рядовых мексиканцев к государственным чиновникам в собственной стране и рассказах вернувшихся из США о качественно лучшей жизни. Единственный раз, когда американские власти обратились за поддержкой к мексиканскому правительству, был связан с необходимостью удержать иммигрантов в США, когда среди тех распространились страхи о том, что их отправят воевать в Европу. В конечном счете, эмиграция была выгодна самому правительству Каррансы: в условиях, когда оно не могло обеспечить работой тысячи обездоленных, их отъезд в США становился «противоядием» для агитации политических противников87.

86. Ibid. P. 409.

87. Ibid. P. 411—415.
54

Настоящая работа не ставила целью провести всеобъемлющий анализ абсолютно всех направлений и работ, которые проводились американскими историками в 1960-е — 1970-е гг. Рассмотрев влияние тенденций «новой научной истории» на изучение политической и социально-экономической истории мексиканской революции, можно сделать ряд выводов. Для «прогрессистской» школы и «школы консенсуса» первой половины ХХ в. типичным было сведение всей политической истории мексиканской революции к деятельности отдельных правительств. При этом совершенно исключалось одновременное существование (в разные периоды и в разных частях страны) относительно самостоятельных центров власти, несоответствие официальных заявлений и программных деклараций реальной политике. Революция преподносилась политиками как ломка «феодального» строя, непосредственным протагонистом ее выступало крестьянство, а роль наставника принадлежала либеральным идеологам из «среднего класса». Представители «новой исторической науки» сосредоточились на изучении альтернативных путей развития Мексики, представленных различными социальными и политическими течениями. Они имели различные взгляды на будущее своей страны; Север и Юг, имя разные природно-географические, этнические, социально-экономические условия, создали каждый «свою» революцию. В одном штате формировалось мощное революционное движение, оказывавшее влияние на всю остальную Мексику, а в соседнем социальные низы узнавали о революции лишь через три года после ее начала. Представление о многомерности революции, изучение проблем на локальном уровне, использование метода case study стали настоящим «лейтмотивом» изучения революции: насколько различались местные условия, настолько диаметрально противоположные формы принимала политическая жизнь, развитие вооруженной борьбы, успехи или неудачи реформ. Историки сумели увидеть мексиканскую революцию тем, чем она была для большинства современников: «калейдоскопом» идей и интересов, требующих немалых усилий для того, чтобы выделить основные тренды и обнаружить причинно-следственные связи. «Ревизионистский» период в американской историографии одновременно характеризовался широким использованием методов социальных наук, что позволило отойти от прежнего, чрезмерно идеалистического понимания исторических реалий. Не следует забывать о том, что в погоне за пересмотром канонов некоторые авторы иногда абсолютизировали данные локального значения. Тем не менее, опыт, накопленный «ревизионистами» США, составляет существенное подспорье для изучения революционных процессов в других регионах мира. В свете актуальности сравнительной истории революций, гражданских войн, социальных групп и политических режимов это составляет полезную методологическую базу.

References

1. Bolkhovitinov N. N., Sogrin V. V. Ob osnovnykh tendentsiyakh v razvitii istoriografii SShA // Sovremennaya zarubezhnaya nemarksistskaya istoriografiya: kriticheskij analiz. M., 1989. S. 80—103.

2. Lavrov N. M. Ob istoriografii meksikanskoj revolyutsii 1910—1917 gg. // Novaya i novejshaya istoriya. 1967. № 2. S. 139—152.

3. Revisionism and the Recent Historiography of the Mexican Revolution // Hispanic American Historical Review. 1978. Vol. 58. № 6. P. 62—79.

4. Madero: the “Unknown” President and His Political Failure to Organize Rural Mexico // Essays on the Mexican Revolution: Revisionist Views of the Leaders. Austin; L., 1979. P. 3—22.

5. Recent United States Studies in Latin American History: Trends since 1965 // Latin American Research Review. 1974. Vol. 9. P. 10—45.

6. The Desert Revolution: Baja California, 1911. Madison, 1962; 1975. Número 18. P. 112—152.

7. Historical Sociology: What It Is and What It Is Not // The New Social Sciences. Westport (Conn.); L., 1976. P. 105—123. Vol. 79. № 4. P. 400—416.

8. Mexican Revolution: Genesis under Madero. Austin, 1952.

9. The Sonora Chinese and the Mexican Revolution // Hispanic American Historical Review. 1960. Vol. 40. № 2. P. 191—211.

10. Mexican Revolution: the Constitutionalist Years. Austin; L., 1972.

11. Forging Nations: A Comparative Study of Peasant Ferment and Revolt. East Lansing, 1976.

12. Diplomacy and Revolution: U.S.-Mexican Relations Under Wilson and Carranza. Tucson, 1977; Lincoln, 1969.

13. The Urban Working Class and the Mexican Revolution: the Case of the Casa del Obrero Mundial // Hispanic American Historical Review. 1978. Vol. 58. № 1. P. 1—20.

14. Anarchism and the Mexican Working Class, 1860—1931. Austin; L., 1978.

15. VillistaRule, 1913—1915 // Contemporary Mexico: Papers of the IV International Congress on Mexican History. Berkeley, 1973. P. 259—273.

16. Villa: Reform Governor of Chihuahua // Essays on the Mexican Revolution: Revisionist Views of the Leaders. Austin; L., 1979. P. 26—43.

17. Labor Organizations in the United States and Mexico: A History of Their Relations. Westport (Conn.), 1971.

18. Arms and Politics in Latin America. N. Y., 1960.

19. Mexican Militarism: the Political Rise and Fall of the Revolutionary Army, 1910—1940. Albuquerque, 1968.

20. The Mexican Revolution and the Destruction of Mexican Cattle Industry // The Southwestern Historical Quarterly. 1975. Vol. 79. № 1. P. 1—20.

21. Origins of the Zapata Revolt in Morelos // Hispanic American Historical Review. 1966. Vol. 46. № 1. P. 153—169.

22. Mexican Rebel: Pascual Orozco and the Mexican Revolution, 1910—1915. Lincoln, 1967.

23. Huerta: A Political Portrait. Lincoln, 1972.

24. Revolution at Querétaro: the Mexican Constitutional Convention, 1916—1917. Austin; L., 1974.

25. Mexican Revolution, 1914—1915. The Convention of Aguascalientes. Bloomington, 1960.

26. Carranza: The Authoritarian Populist as Nationalist President // Essays on the Mexican Revolution: Revisionist Views of the Leaders. Austin; L., 1979. P. 55—78.

27. Francisco Madero: Apostle of Mexican Democracy. N. Y., 1955.

28. The Preferred Revolution // Politics of Change in Latin America. N. Y., 1964. P. 125—154.

29. The United States and the Revolutionary Nationalism in Mexico, 1916—1932. Chicago; L., 1972.

30. The Mexican Agrarian Revolution. N. Y., 1929. L., 1950.

31. Non-Revolutionary Peasants: Oaxaca Compared to Morelos in the Mexican Revolution // Comparative Studies in Society and History. 1975. Vol. 17. № 4. P. 410—442; Vol. 17. № 4. P. 551—567.

32. Zapata and the Mexican Revolution. N. Y., 1969.