Formation of the Early Russian State (Rus) and the Role of the Varangians in This Process
Formation of the Early Russian State (Rus) and the Role of the Varangians in This Process
Annotation
PII
S207987840001088-5-1
Publication type
Miscellaneous
Status
Published
Authors
Igor Danilevskiy 
Affiliation: Institute of World History RAS. State Academiс University for the Humanities
Address: Russian Federation, Moscow
Abstract

   

Keywords
the eastern Slavs, Slavic communities
Received
02.06.2015
Publication date
12.04.2019
Number of characters
163132
Number of purchasers
47
Views
21267
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 200 RUB / 0.0 SU

To download PDF you should sign in

1

Введение

 

Самостоятельную историю государственности у восточнославянских народов принято начинать с IX в. Во всяком случае, к этому времени относятся первые свидетельства исторических источников, которые можно интерпретировать как описание неких государственных (или протогосударственных) институтов. Судя по всему, тогда окончательно сформировались группы людей, которые постоянно занимались решением общественных проблем (прежде всего, защитой своих сородичей). С того момента, когда эти люди получили исключительное право устанавливать законы, по которым будет жить общество, и применять силу в случае их нарушения, можно говорить о появлении государства. Какие формы принимает организация власти у того или иного народа, зависит от многих причин. Имело свои характерные черты и государство, формировавшееся у восточных славян.

2

Влияние природно-климатического фактора на общественную жизнь восточных славян

 

Восточные славяне ко времени формирования у них самых ранних государственных институтов расселились в Восточной Европе. Ее природно-климатические условия отличались целым рядом особенностей, которые повлияли не только на повседневную жизнь, но и на организацию славянских сообществ, а также на всю их дальнейшую историю.

3

Основная часть Восточно-Европейской равнины, занятая восточными славянами, расположена в умеренном климатическом поясе. Значительные площади ее покрыты лесами: на севере простирается тайга, средняя часть занята смешанными, хвойно-лиственными породами, а на юге раскинулись лесостепи.

4

Наиболее плодородные и удобные для возделывания земли располагались в лесостепной зоне, заселенной преимущественно кочевыми племенами. Основная же территория обитания восточных славян приходилась на зону смешанных лесов. Земледелие — основное занятие восточных славян — требовало здесь больших трудозатрат, поскольку земель, пригодных для пахоты, было чрезвычайно мало. Чтобы получить участки, пригодные для земледелия, их надо было освободить от лесных массивов. Поэтому здесь существовала подсечно-огневая система, требовавшая коллективных усилий. Однако подсека не могла использоваться без перелога, который и был основным видом землепользования. Необходимость регулярных росчистей лесов была обусловлена также тем, что подзолистая почва этих мест быстро истощалась.

5

Сложными были в этом регионе и погодные условия. Климат здесь характеризуется резкими перепадами летних и зимних температур: от 25,5 до 35 °С (в Западной Европе на тех же широтах разница между летними и зимними температурами составляет от 13 до 22 °С). 

6

Рисунок 1. Кривич из могильника Нефедьево (Вологодская область). Реконструкция Т. С. Балуевой

7

К тому же, на северо-востоке природно-климатические условия более суровы, чем в западных регионах. Сельскохозяйственный год в центральной части современной России составляет всего 150 дней, а стойловое содержание скота занимает около 200 дней. Это значительно больше, чем в других регионах Европы. Даже в Скандинавии средняя продолжительность сельскохозяйственного года на 2—3 недели больше — до 180 дней.

8

Многие исследователи связывают особую роль и устойчивость у восточных славян общинных порядков с природно-климатическим фактором. Мало того, некоторые из них считают, что именно суровые природные условия обусловили появление и закрепление здесь жестких форм управления и распределения произведенных продуктов, поскольку без этого невозможно было обеспечить выживание сообщества в целом. Это, как полагают некоторые ученые, привело к установлению на Востоке Европы деспотических государственных порядков.

9

Происхождение государственности у восточных славян

 

Первые легендарные сведения о том, как была организована власть у восточных славян относятся приблизительно к IX в. Они носят легендарный характер. В «Повести временных лет» (начало XII в.) сообщается, что северные восточно-славянские (новгородские словены и кривичи) и финно-угорские (чудь, меря, весь) племена сильно страдали от междоусобиц, начавшихся вскоре после того, как они перестали выплачивать дань варягам «из заморья». Чтобы решить проблему, конфликтующие стороны согласились призвать единого князя, способного «володеть и судить по праву». Так в их земли были приглашены три брата: Трувор, Синеус и Рюрик. Традиционно призвание это относят к 862 г. Однако не будем забывать, что и само событие — легенда, а его дата была вставлена «задним числом», через несколько столетий, причем, основания, по которым она была определена летописцем, неизвестны. Тем не менее, следуя этому летописному «свидетельству», в учебниках сообщается как достоверный факт, что Рюрик начал княжить в Новгороде, Синеус — в Белоозере, а Трувор — в Изборске.

10

Между тем многие европейские народы имеют аналогичные легендарные предания о возникновении своей государственности, например, весьма сходным с историей о Рюрике является рассказ Видукинда Корвейского о приходе саксов к бриттам: «И вот, когда пошла молва о славных саксонских победах, [жители Британии] направили к саксам своих посланников, прося о помощи. И посольство [из Британии], придя к саксам, сообщили: “Славные саксы! Бедные бритты, от непрестанных нападений врагов изнурённые и ослабшие, отправили нас с тем, чтобы просить вас оказать [бриттам] помощь. Просторную, полную всяких благ свою родину [бритты] готовы передать в вашу власть. Прежде мы счастливо жили, пользуясь покровительством и могуществом римлян, а после римлян не видим никого, превосходящего вас, и так решили скрыться под крылом вашей отваги. Если вы, как носители сей отваги и непобедимые воины, признаёте нас более достойными, нежели [наших] врагов, то мы с радостью готовы выполнить вашу волю, какая бы она ни была”. Саксы кратко отвечали послам: “Помните, что саксы — верные друзья бриттов и никогда [их] не оставят, ни в горе, ни в торжестве”... Затем призванное войско [саксов] прибыло в Британию, слыша радостные приветствия бриттов, и легко очистило британские земли от разбойников, возвращая народу спокойствие отечества».

11

Совпадение этого предания с летописным рассказом о призвании варягов чрезвычайно любопытно. Ведь автор «Повести временных лет» почти наверняка не был знаком с работой Видукинда. Не мог и Видукинд знать о древнерусской летописи, поскольку написал свои «Деяния саксов» почти на столетие раньше. Конечно, эта параллель возникла неслучайно. Она должна иметь какой-то общий источник, на который опирались авторы обоих упомянутых текстов. Такой текст, когда он будет найден, позволит лучше понять смысл летописного сообщения.

12

Несмотря на это, мы можем быть уверены, что в подобном сходстве нет случайности; как правило, ситуации дублирования возникают благодаря какому-то общему литературному первоисточнику, с которым были знакомы оба автора. Обнаружение этого оригинала необходимо для того, чтобы полностью понять идею в основе летописи.

13

Рисунок 2. Рюрик, Синеус, Трувор. Миниатюра из Радзивиловской летописи

14

Как отмечал В. Я. Петрухин, обращаясь к традициям, не имеющим явной связи или полностью изолированным от средиземноморско-европейских культур, можно заметить, что мотивы рассматриваемого сюжета о призвании властителя образуют конкретную непротиворечивую структуру. Даже при допущении роли книжных (славянских или библейских) сказаний, видно, что роль эта второстепенна. А кроме того, удивительные эрзянские и корейские фольклорные аналоги легенды о призвании варягов из-за моря являются доказательствами ее фольклорного происхождения и полностью обесценивают всякие (не базирующиеся на прямом исследовании текста) гипотезы о ее искусственном создании.

15

Видимо, летописец не описывал конкретное событие, а сообщал своим читателям о чем-то, что ускользает от понимания современных исследователей. Его мало волновали реальные обстоятельства образования государства (впрочем, он даже не знал, что такое государство: само понятие сформируется почти через полтысячелетия). Буквальное же толкование информации о призвании варягов ведет исследователя к весьма далеким от истины результатам.

16

Существует ли «норманнская проблема»?

 

В XVIII в., когда российская историческая наука только зарождалась, а о том, что такое исторический источник исследователи имели весьма приблизительное представление, летописные известия воспринимались как достоверные свидетельства. Историкам того времени представлялось, что точное воспроизведение летописного текста обеспечивает точное воссоздание изучаемого ими прошлого. Именно так немецкие историки Иоганн Готфрид Байер и Герард Фридрих Миллер, приглашенные в Санкт-Петербург Петром в 1724 г., отнеслись к словам «Повести временных лет». А именно, на основе текста летописи они сообщали, что и названием, и самой государственностью Россия обязана скандинавам. Такой вывод, судя по всему, был сформулирован в недошедшем до нашего времени труде Г. Ф. Миллера «О происхождении имени и народа Российского». Доклад Миллера получил жесткую негативную оценку М. В. Ломоносова (у которого, помимо всего прочего, были крайне сложные личные отношения с немецким исследователем). 16 сентября 1749 г. он написал на имя императрицы Елизаветы Петровны «репорт», в котором обвинил своего оппонента в том, что «если бы г. Миллер умел изобразить живым штилем, то он Россию сделал бы столь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен». Сложно не обратить внимание на «если бы»: оно словно намекает на всего лишь повод для принижающего Россию толкования истории ее государственности, а сам Миллер еще не «сделал Россию бедным народом», хотя и по недостаточности дарования. В любом случае, к «репорту» прислушались, и императрица поручила написать историю России не Миллеру, а «адьюнкт-химику Ломоносову».

17

Своей рецензией на работу Миллера Ломоносов придал научным дискуссиям об этимологии слова «русь» и этнической принадлежности первых русских князей политический оттенок. С этого начался спор между «норманистами» (которые якобы приписывали зарождение российской государственности князьям-иноплеменникам) и «антинорманистами» (которые полагают, будто славянское происхождение варягов, приглашенных новгородцами, является основным доказательством того, что восточные славяне создали свое государство самостоятельно1). Спор этот, то затихая, то вновь обостряясь, продолжается уже свыше двух веков.

1. Ср.: определение «норманистов» современными «антинорманистами»: «совершенно четким критерием здесь служит ответ на вопрос: “были ли летописные варяги скандинавами?”» (А. А. Романчук); «норманист — это тот, кто не различает варягов и скандинавов» (В. И. Меркулов).
18

Одним из первых, кто обратил внимание на вненаучность попыток связать «химический состав крови» первых князей Руси с историей появления, собственно, Древней Руси, был В. О. Ключевский. По его мнению, варяжская «проблема» являлась патологией общественного сознания. «Я знаю, — говорилось Ключевским в «Набросках по варяжскому вопросу», — Вы очень недовольны, что все эти ученые усилия разъяснить варяжский вопрос я назвал явлениями патологии... Я думаю, что могут прийти в голову вопросы, не лишенные интереса с какой-либо стороны и лишенные всякого интереса со стороны научной. В книгах, которые так сильно Вас занимают, я не нашел ничего кроме бескорыстных и обильных пóтом усилий разрешить один из таких вопросов». По оценке Ключевского, симптомом общественной патологии следует признавать случай, когда мысли общества или даже научных деятелей сосредотачиваются на бесперспективной, незначимой детали. Хотя он и не приветствовал высмеивание щепетильности в вопросах научной фактологии, даже связанной с такими деталями, «но только если она ограничивает научное значение своих разысканий пределами этнографической номенклатуры или генеалогической химии»; когда же данные, полученные в таких областях, подаются как реальный аргумент в историческом споре о происхождении русского государства и самой национальности русских, автору следует вспомнить, что образование национальностей и государственных устоев зависит вовсе не от происхождения отдельных князей и не от того, в какой точке карты впервые стало использоваться вошедшее после в историю наименование. Проще говоря, Ключевский отрицал значимость этого вопроса для понимания истоков русской государственной и национальной идентичности.

19

Рисунок 3. Герхард Фридрих Миллер (1705—1783)

20

Сложно не признать правоту великого историка: «норманнская проблема» носит политический, а не собственно научный, конкретно-исторический характер. Еще в позапрошлом веке Н. П. Ламбин отмечал: «Слишком сто лет уже боремся мы с этой ненавистною нам теориею и все не можем ни уничтожить ее, ни примириться с нею. Время от времени против нее все еще слышатся протесты, в сущности старые, только с новыми вариациями. Сколько их было от Ломоносова до наших дней — сосчитать трудно; но все они имели одинаковую участь: в свое время каждая новая попытка заменить варяжскую Русь славянскою или хоть родственною с нею литовскою, была обыкновенно встречаема русскою читающею публикою с большим сочувствием и производила некоторый шум, но перед судом критики оказывалась несостоятельною и тем самым только яснее выставляла преимущества норманнской теории…».

21

Это тем более верно, что само летописное сообщение о призвании варягов — не более чем легенда неясного происхождения. Тем не менее, в ходе ее обсуждения были поставлены реальные и существенные для понимания ранней истории Руси вопросы:

— каково происхождение и значение названия «Русь»;

— кем по происхождению были первые древнерусские князья;

— какова была роль варягов в ранних государственных структурах Древней Руси и, наконец,

— как и в каких формах возникло государство у восточных славян.

22

Происхождение имени «Русь»

 

Учеными за десятки лет исследований были озвучены самые разнообразные гипотезы, где слово «Русь», традиционно связанное с наиболее древними государствами восточных славян и населяемыми их народами, выводилось из разных славянских, древнерусских, готских, шведских, иранских, яфетических и прочих наречий.

23

Лингвисты начинают анализ онима «Русь» с его словообразовательной структуры, которая в лингвистике полагается мерой этнической и языковой близости носителей. Словами Ю. А. Карпенко, именно «словообразовательная структура названия отражает его историю, зашифрованное повествование о его происхождении».

24

Так можно заметить некоторые любопытные моменты. Давно известно, что этноним «русь» (допуская, что это этноним) по словообразовательной структуре аналогичен собирательным этнонимам со смягченным конечным согласным (в тексте передается конечным — Ь): корсь, либь, чудь, весь, пермь, ямъ, сумь и другие. И все такие названия относятся к неславянским (а именно балтским и финно-угорским) народам, что наводит на мысль о первоначально неславянских корнях руси. В поддержку данной гипотезы работает и тот факт, что в «Повести временных лет» обобщенные этнические обозначения вроде этого «являются славянской передачей самоназваний» и «не выходят за пределы лесной зоны» (Г. А. Хабургаев). Еще А. А. Шахматов писал: «Форма Русь... так относится к Ruotsi, как древнерусское Сумь... к финскому Suomi. Мне кажется, что элементарные методологические соображения не позволяют отделить современное финское Ruotsi от имени Русь».

25

Так очевидным образом возникает идея, что летописное слово Русь имеет финно-угорский корень. Однако лингвистам все же не удалось выдвинуть надежно обоснованную финно-угорскую этимологию слова ruotsi.

26

Мало того, оказалось, что в собственно финно-угорской языковой среде это имя использовалось для обозначения различных этносов: шведов, норвежцев, русских и самих финнов. В качестве примеров выдающийся немецкий этимолог М. Фасмер приводил финские названия Ruotsi (Швеция) и Ruotsalainen (шведы), эстонские Rootś (Швеция) и Rootslane (шведы), водское Rôtsi и литовское Rùot’š (Швеция), Rùot’šli (швед). Промежуточные варианты, выдвинутые отдельными языковедами, не решали проблемы по сути. Так, И. П. Шаскольский предположил, что понятие ruotsi присутствовало в исходном общем словарном запасе этой языковой семьи, то есть в словарном составе прибалтийско-финского праязыка, существовавшего во II—I тыс. до н. э. и ставшего предком всех возникших прибалтийско-финских языков.

27

Хотя проблему пока решить не удалось, изучение ее привело к двум важным заключениям:

— маловероятно, что «русь» использовалась славянами как самоназвание;

— слово «русь» скорее всего не могло бы быть названием какого-либо из южных союзов восточнославянских племен во время развития ранних государственных обществ.

28

Несмотря на эти выводы, среди изучающих проблему исследователей (как правило, не занятых лингвистикой профессионально и не видящих в происхождении слова «русь» предмет строго научного спора) распространены попытки найти славянские корни этого имени. Чаще всего их гипотезы сводятся к установлению связей (как правило, надуманных) между словом русь и теми или иными топонимами, расположенными на территории, заселенной когда-то восточными славянами.

29

Популярна версия о происхождении от гидронима Рось (Ръсь— так называется правый, впадающий в реку южнее Киева, приток Днепра. Например, М. Н. Тихомиров пишет, что в VII—IX вв. начало выделяться племя восточных славян, живших по среднему течению Днепра, в старой культурной области, к тому моменту населенной полянами, где прежде процветала трипольская культура. Но откуда пришли первые поляне, имя которых указывает на жизнь в полях, учитывая, что Киев находился в лесистой местности и стоял среди «великого бора», о чем прямо говорит летописец? Вполне логично, что большая часть полян обитала южнее Киева, на территории до реки Роси и вдоль этой реки, а также ее притока Россавы. При впадении Роси в Днепр существовал упомянутый в летописях град Родня, от которого сохранились археологические свидетельства в Княжной горе. Именно в город Родню «на устьи Роси» бежал из Киева, спасаясь от своего брата Владимира Святого, Ярополк. Рось, Россава, Родня соединены в одном месте. Хотя Рось является лишь мелким притоком Днепра, впадающим в него справа, в ее бассейне найдено множество городищ, и именно этот бассейн был центром первоначальной территории полян. Возможно, исходное название Роси применялось ко всей области среднего течения Днепра, а корень Рось присутствовал уже в слове «Борисфен», названии Днепра, которое использовал Геродот. Тогда область полян, по которой протекала река Рось, в IX—XIII вв. и была Русью, что соответствует косвенным свидетельствам летописей. В таком случае не страна славян получила от варягов наименование «Русь», а осевшие в Киеве «словени и варязи и прочии прозвашася Русью».

30

Рисунок 4 . Река Рось на карте середины XVII вв.

31

Б. А. Рыбаков, подобным образом, полагал, что археологические находки V—VII вв., относящиеся к участку от Киева на севере и до начала луговой степи на юге с бассейном реки Рось в центре, связаны с деятельностью конкретного славянского племени — русов (или росов). Их имя было распространено на жившее поблизости антское племя северян, скорее всего, в VI в., когда антские племена Посемья, верховьев Сулы, Пела, Ворсклы и Донца присоединились к сильным и процветающим росам среднего течения Днепра в совместном противостоянии Византии и аварам. «И Псевдо-Захарией Ритором для VI в., и византийские источники, и топонимика указывают, что первоначальным самоназванием тех русских должно было быть слово “рос”. “О” на “у” могло смениться уже позже, в VIII—IX вв., из-за расселения в бассейне Днепра более северных славян, в наречии которых более привычен был звук “у” — отсюда “рус”. Такую же замену можно наблюдать у другого соседского народа: булгары и болгары. “Русская Правда” в наиболее древней своей части называется “Правда Роськая”. Тогда как в арабских и персидских источниках встречается исключительно “рус”, греки используют “рос”. У одного автора в VI в. имя вождя антов записано как Боз, тогда как в XII в. — Бус».

32

Профессиональные лингвисты подобные гипотезы считают неудовлетворительными. Прежде всего, по законам словообразования, этноним, образованный от такого названия должен был звучать как «Ръшане», а не русь/рось. Во-вторых, филологи пришли к выводу о практически нулевой встречаемости чередования зуков о/у или ъ/у в восточнославянских диалектах. В частности, Г. А. Хабургаев пишет, что и в этимологическом отношении нет доказательств восточнославянским корням этого этнонима. Попытки возводить Русь к реке, называемой Рось (или Ръсь?), лингвистически нелепы, так как в описываемое время в славянских диалектах было невозможно чередование о/у и даже ъ/у, (принимая во внимание, что термин русь возник около IX века); и сам этот этноним встречается только с у в корне (современное Россия — образовано в позднейший период от греческого 'ρως, где ω естественно соответствует у в славянской огласовке). Вообще же на Киевщине не удается найти этому термину ономастически близких слов, он явно появился здесь просто в силу потребности дать новому территориально-политическому объединению общее наименование, не связанное непосредственно ни с одним из прежних союзов, как не было связано и само именуемое образование». То есть, в рамках славянских наречий от корня рос- не могло образоваться название русь.

33

Наконец, историко-географические исследования В. А. Кучкина бесспорно доказали, что бассейн пресловутой реки Рось начал относиться к Русским территориям (в конкретном политическом смысле) только в княжение Ярослава Мудрого, иначе говоря, в конце первой половины IX в., когда Киевская Русь значительно продвинула свою южную границу, чему хватает археологических подтверждений. Как отмечал В. В. Седов, южной границей территории, населенной летописными племенами полян (она идентифицируется с летописной Русской землей в узком смысле этого словосочетания), являлся водораздел Ирпени и Роси, правых притоков Днепра. Поляне владели окрестностями Переяславля на юго-восток от этой зоны, тогда как население бассейна Роси было смешанным. Там обнаружены не только славянские захоронения, но и немалое число могильников, оставленных тюркоязычными народами.

34

Иногда название русь возводится к топониму Руса (Старая Русса). Однако и эту гипотезу лингвисты не поддерживают; они утверждают, что производной от топонима Руса могла быть только форма рушане, которая, кстати, и встречается в источниках. Несмотря на это, топоним Руса и этноним (этнотопоним) Русь в принципе могли происходить из одного источника.

35

Гипотеза об острове Руяна/Рюген как источнике названия Русь, восходящая к версии Ломоносова-Кузьмина, подходит не больше версии Старой Руссы, поскольку аналогично сталкивается с непреодолимыми фонетическими несоответствиями этих слов.

36

Пытались связать имя Русь и с готскими топонимами в Крыму: Россотар, Рукуста, а также Rogastadzans Иордана и другие. (О. Н. Трубачев, Д. Л. Талис, Д. Т. Березовец). Но, как полагают лингвисты, и в этом случае, видимо, речь идет об омонимичных (совпадающие в произношении и написании) именах, которые, тем не менее, имеют разное происхождение (так же, как и кажущиеся совпадения имен роксаланов, росомонов и многих других). Хотя даже среди упорных сторонников той версии, что «термин русь... тесно связан с южной географической и этнической номенклатурой» открыто признается, что версии о его славянских корнях «не выглядят убедительными».

37

Остается лишь принять тот факт, что история появления слова «русь» лишь немного понятнее сегодня, чем она была два века назад. Кроме собственно лингвистических сложностей имеется ряд вопросов, связанных с упоминаниями руси в источниках, которые нуждаются в разъяснении. Например, по какой причине термином русь во множестве источников обозначаются представители различных этносов? Если, согласно самой правдоподобной из имеющихся гипотез, это имя славянам действительно дали варяги, то почему в самих скандинавских материалах оно не упоминается? Почему восточные славяне заимствовали у варягов имя «русь», а не имя «варяги» (которое в скандинавских источниках тоже отсутствует)? Почему это название закрепилось а форме русь, а не русы среди восточных славян, которые ко всем прочим европейским народам применяли в качестве наименований только формы множественного числа, но не собирательные существительные? И так далее.

38

Рисунок 5. Князь Игорь собирает дань с древлян в 945 г. («Полюдье»). Художник К. В. Лебедев. 1901—1908 гг.

39

Можно снять эти и другие подобные вопросы, приняв точку зрения, что в древнерусских источниках слово русь является вообще не этнонимом, а указывает на социальную характеристику, на некую неэтническую принадлежность. Такова суть предположения о том, что русь — термин из социального тезауруса. В этом случае термин действительно мог обозначать индивидов, относящихся к разным этническим группам: норвежцев, шведов, финнов, датчан, восточных славян, славян Восточной Прибалтики. Тогда остается лишь выяснить, какие социальные функции могли объединять этих людей? Гипотезу такого рода предложил Г. Ф. Ковалев. Он предлагал обратиться к истории термина «полюдье». Выглядит логичным, что, если людью называлось население, выплачивающее дань, то русью были сборщики этой дани. Поскольку в их число входили и многочисленные варяги-дружинники, постепенно социальный термин распространился и стал этнонимом, обозначавшим скандинаво-германских пришельцев. В самом деле, в тезаурусе финно-угорских народов еще долго слова, образованные от корня «русь», применялись к разным народам, собиравших с финно-угров дань, и даже к местной финской знати, а «люди» у одной из народностей (Ljudi) даже стало самоназванием.

40

Такая точка зрения имеет подтверждение и в наблюдениях выдающегося слависта XIX в. П. Й. Шафарика. Он отмечал, что в эстонском языке сакс, то есть саксонец, означает господин, а для чухонцев это слово значит «купец»; у итальянцев и французов — “francusingenuus”, а у древних французов прилагательное “norois”, образовавшееся от слова «норман», значило “superbe” [гордо, надменно]. У древан полабских, позднее истребленных, слово nemtjenka (то есть немка) относилось к высокородной госпоже, a nemes (то есть немец) — к молодому господину.

41

Этот подход к пониманию «термина» русь очень интересен, так как приводит к исчезновению почти всех кажущихся противоречий между текстами, в которых упоминается русь. В одних источниках возникают ассоциации руси с варягами (как представителями социального верха, собирающими дань с народа), в других же такой связи нет (и варяги предстают сугубо наемниками-скандинавами, временными гостями). Например, по словам В. Я. Петрухина, данные исторической ономастики однозначно указывают, что слово русь значительно старше слова варяги. Первые упоминания руси обнаруживаются в документах IX в., тогда как про варягов речь заходит только в английской хронике 1034 г. А кроме того, в первоначальном значении варягом называли «наемника, принесшего клятву верности»: таким образом варяг отличался от руси, то есть дружинников князя, и с XI в. в русских источниках это слово стало применяться по отношению ко всем скандинавам.

42

При такой трактовке, понятие русь может включать входивших в государственные структуры представителей славянских племен, но может и противопоставляться им (если речь идет о «рядовых» подданных). Такому предположению не противоречат и возможные скандинавские этимологии этого слова. В. Я. Петрухин отмечает, что в семье скандинавских народов не было ни одного, носившего название «русь», зато это слово относилось к скандинавским дружинам «гребцов» (*roþs-), которые участвовали в походах на гребных судах на территорию Восточной Европы; славянское население назвало их русью, и это наименование позже стало применяться к земле и народу нового Русского государства.

43

Рисунок 6. Князь Игорь берет дань от древлян. Миниатюра из Радзивиловской летописи

44

Однако остаются проблемы, не находящие решения в рамках этой «удобной» версии. Для начала, почему слово «русь» часто фигурирует в списках этносов? Следует ли соглашаться с Г. Ф. Ковалевым в том, что название социальной группы в итоге было перенесено на скандинавов, являвшихся основой дружины у князей? И был ли он впоследствии смещен уже на массы населения, выплачивавшие дань этой — «варяжской» — руси…

45

Рисунок 7. Князь Олег ведет войска к стенам Царьграда. Миниатюра из Радзивиловской летописи

46

Треть века назад советские, немецкие, датские, польские, шведские и финские исследователи попытался подвести некоторые итоги изучения всех этих вопросов. В коллективном труде, подготовленном ими, среди прочего сообщалось: «В языковом отношении, по форме и содержанию название “русь” возникло на территории, где славяне активно общались с носителями “иних языцей” и в результате славяно-финско-скандинавских языковых контактов возникла группа первоначально родственных и близких по значению терминов, которые позже самостоятельно развивались в разных языках, особенно емко и многообразно — в древнерусском. Предполагается, что первичное значение этого термина — “войско, дружина” или более детально — “команда боевого корабля, гребцы”, “пешее войско, ополчение”».

47

При таком рассмотрении летописного значения слова «русь» ближе всего к нему финское ruotsi и древнеисландское roρs, руническое ruþ, использовавшееся на Балтике у разных народов для обозначения «рати, войска». Это название на Руси уже в IX в. имело совершенно самостоятельное значение, не связанное ни с прибалтийско-финским, ни с близким по первичному значению скандинавским словом. На начальных этапах образования Древнерусского государства «русь» была обозначением раннефеодального восточнославянского «рыцарства», которое защищало «Русскую землю» — нового по формам своей организации дружинного общественного слоя, выделившегося из племенной среды. «Русин» в XI в. — полноправный член этого слоя, по «Русской Правде» Ярослава Мудрого, — это «гридин, любо коупчина, любо ябетник, любо мечник», то есть представитель дружины, купечества, боярско-княжеской администрации. Независимо от того, происходил он из местной новгородской (словенской) среды, либо со стороны, поскольку он являлся членом выделившейся из племенных структур и поднявшейся над ним социальной организации, княжеская власть гарантировала ему полноценную виру, штраф за покушение на его имущество, достоинство или жизнь.

48

Возвращаясь к развитию названия «русь» в социальном значении как «войско», «рать», «ополчение» с учетом созданного на древнесеверном языке источника летописного «Сказания о призвании варягов» можно понять суть искажений этого источника в последующей письменной традиции. Из анализа «легенды о призвании», учитывая, что она существовала в смешанной, скандинаво-славянской среде, современные советские исследователи Е. А. Мельникова и В. Я. Петрухин пришли к обоснованным выводам, во-первых о фольклорно-легендарном характере «триады братьев» (ранее это мнение уже утвердилось в советской историографии), имена которых (Синеус и Трувор) при «скандинавоподобном» облике не имеют убедительных скандинавских этимологии и, в отличие от Рюрика, не являются именами исторических лиц; во-вторых, в составе окружения Рюрика и «братьев» летописная версия предания использует термины «русь» и «дружина» как взаимозаменяемые.

49

Связь первоначального значения названия «русь» с понятием «войско, дружина» объясняет и летописную формулу «пояша по собе всю русь»: по нашему мнению, в восстановленном источнике ей могло точно соответствовать нечто вроде allan roρ, типа известных формул allan ledungr, allan almenningr, в значении «все войско». То есть, решившись стать служилым князем, варяжский конунг, отправляясь на службу, собирал все доступные ему силы (позднее так делали все князья, которых приглашали в Новгород) и прибывал со своей личной дружиной и вооруженным ополчением для похода, «русь». Предположительно, что так понималось первоначальное место и в летописи.

50

К началу XII в. название «русь» утрачивает первоначальное значение социального термина, это название заменяется довольно разветвленной и расширенной социальной терминологией, обозначая феодальный господствующий строй. Позднее государственно-территориальное понятие «Русь», «Русская земля», обозначает государство, которое возглавляется феодальным слоем, объединяющим «великих князей», «светлых князей» и «всякое княжье», «великих бояр», «бояр» и «мужей», среди которых уже нет купцов-гостей (источники еще в начале IX в. характеризуют эту развитую феодальную иерархию, отчетливо выступающую уже в составе социального слоя «руси»), при изложении «Сказания о призвании варягов» упоминание в новгородских летописях о «руси» Рюрика потребовало пояснений, что и вызвало ошибочную, этническую, интерпретацию. До определенного времени употребление слова «русь» в социальном, а не этническом значении не вызывало сомнений. 

51

О надплеменной природе военно-дружинной «руси» самые поздние упоминания найдены в «Русской Правде» Ярослава и относятся к началу XI в. Можно не сомневаться, что понятие «Русь» как название широкого, надплеменного дружинно-торгового общественного слоя, объединяющегося вокруг князя и образующего его дружину, войско и звенья раннефеодального административного аппарата, наполняющего города «Русския земли», безотносительно к племенной принадлежности и защищенного княжеской «Правдой Роськой», — безусловно, восточноевропейское. Название этого, прежде всего славянского, как по происхождению, так и по составу общественного слоя, появившись на славяно-финско-скандинавской языковой почве, полностью подчинено закономерностям развития восточнославянского общества и Древнерусского государства. Таким образом уже в IX—X вв. в результате этих закономерностей происходило и перерастание социального значения в этническое: «русь» становится самоназванием не только для новгородских словен и киевских полян, «прозвавшихся русью», но и для варяжских послов «хакана росов», а затем посланцев Олега и Игоря, гордо заявлявших грекам: «Мы от рода рускаго». Таковы результаты историко-лингвистического анализа проблемы происхождения названия «русь».

52

Вполне вероятно, что имело место некоторое взаимопроникновение понятий, наложение по-разному вошедших в обиход омонимичных слов, относившихся к разным — этническим и социальным — множествам людей. По крайней мере, именно так объясняется феномен почти или полностью одинаковых по звучанию имен рос, рус, русь и тому подобное, которыми в ранних средневековых текстах (греческих и древнерусских, на латинском и арабском языках) обозначались разные народы. Очевидно, что немало поработать над их анализом — принимая во внимание как язык источника, в котором встречено упоминание, так и время и место описываемых событий.

53

Этническая принадлежность первых русских князей

 

Не легче и прояснить вопрос этнического происхождения первых «русских» князей. На пути исследования стоит еще большая, нежели в случае слова «русь», политическая острота темы «крови» личностей, по воле судьбы (и, видимо, летописцев) ставших лидерами зарождавшегося восточно-славянского государственного объединения. Самый острый характер приобрела проблема происхождения Рюрика и его братьев, с которых по традиции (не имеющей строго научного обоснования) принято начинать историю Древней Руси. Летописец прямо указывает, что они пришли «из заморья» (так, по наблюдению одного из лучших современных знатоков «Повести временных лет», А. С. Демина, в ранних летописных текстах было принято обозначать Скандинавию). Да и имена их не выглядят славянскими. В ходе дискуссии «антинорманисты» предлагали считать князей-варягов, призванных в Новгород, то финнами, то славянами-выходцами из южной Руси, то литовцами, то мадьярами, то хазарами, то готами, то грузинами, то иранцами, то яфетидами, то кельтами, то евреями. Тем не менее, большинство исследователей убеждено, что братья все-таки были скандинавами.

54

Рисунок 8. Лаврентьевская летопись (1377 г.). Лист 1 об.: «Се повести времяньных лет, откуду есть пошла Руская зем[л]я, кто въ Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть…»

55

«Антинорманисты» в попытках вывести норманнов за скобки истории в первую очередь пытались добиться «русификации» Рюрика и его собратьев. Так, М. В. Ломоносов искал доказательства прусских корней Рюрика: «Когда Рурик с братьями, со всем родом и с Варягами Россами переселился к Славянам Новгородским, тогда оставшиеся жители после них на прежних своих местах Поруссами или оставшимися по Руссах проименованы... Все оные авторы [источников] около четырех сот лет после Рурика и по отъезде Россов о северных делах писали: и ради того знали на берегах Балтийских однех Пруссов; о Россах имели мало знания. И таким образом в следующие веки остатки их известнее учинились, нежели сами главные Варяги Россы. В утверждение сего следующее служит: Литва, Жмудь и Подляхия изстари звались Русью, и сие имя не должно производить и начинать от времени пришествия Рурикова к Новгородцам: ибо оно широко по восточноюжным берегам Варяжскаго моря простиралось, от лет давных. Острова Ругена жители назывались Рунами, Курской залив слыл в старину Русна; и еще до Рождества Христова во время Фротона Короля Датского весьма знатен был город Ротала, где повелевали владетельные Государи. Положение места по обстоятельствам кажется, что было от устья полуденной Двины недалече. Близ Пернова на берегу против острова Езеля деревня, называемая Ротала, подает причину думать о старом месте помянутаго города затем, что видны там старинный развалины».

56

Иначе говоря, М. В. Ломоносов строил обоснование прусского происхождения Рюрика и вообще «всей роси», пришедшей с ним на приглашение от новгородцев. Хотя эта точка зрения довольно экзотична и противоречит тексту «Повести временных лет» (напомним: согласно ей новгородцы нашли себе правителя «за морем», а данное понятие в «Повести» применялось только к Скандинавии) разделяется рядом историков последних десятилетий, например, Г. Ловмяньским, В. Б. Вилинбаховым и А. Г. Кузьминым. Однако интерес к этой версии чаще связан с политическими, а не исследовательскими задачами современных ученых. Вышеупомянутый А. Г. Кузьмин, для примера, взяв за основу гипотезу прихода Рюрика из восточной Прибалтики, опубликовал брошюру, названную довольно заметно и даже провокативно: «Кто автохтоны в Прибалтике?». Конечно, целью ее было не продвижение исторической науки: брошюра была связана с больной темой положения русскоязычных жителей в прибалтийских странах после распада Союза, и в основе ее лежали не новые сведения, а все то же теоретизирование, идущее вразрез с актуальными историческими данными.

57

Такой подход к рассмотрению исторических проблем объясняется просто: А. Г. Кузьмин «считал что “чистая наука” — это слишком уж “узкое” занятие. Главная задача ученого — служить своему Отечеству, быть гражданином и патриотом» (С. В. Перевезенцев).

58

Как бы ни претило «антинорманистам» (то есть большинству советских историков) признание иноземства Рюрика, Синеуса и Трувора, факты не менее упрямо противоречили предпочтениям научного сообщества. В конце концов, большая доля исследователей вынуждена была смириться с малой вероятностью «автохтонного», иными словами славянского, происхождения первых новгородских князей, упомянутых в летописи.

59

Рисунок 9. Иллюстрированный портрет Рюрика из «Царского титулярника» (1672 г.)

60

Даже для принципиального «антинорманиста» Б. А. Рыбакова была допустима возможность отождествления Рюрика из летописи с Рюриком Ютландским, который упоминается в западноевропейских источниках. Тем больше оценивают вероятной такую идентификацию Рюрика те авторы, которых меньше ограничивают их теоретические, а по сути догматические априорные конструкции: «Давно уже выдвинутое в литературе отождествление Рюрика с предводителем викингов Рёриком Ютландским (Hroerekr) в последнем своем фундаментальном исследовании поддержал акад. Б. А. Рыбаков. “Доладожский” период деятельности Рёрика (Рюрика) на Западе детально исследован. Рёрик, один из мелких датских конунгов, до 850-х гг. владел Дорестадом во Фрисландии (вскоре после того разграбленным викингами). В 850-е гг. он обосновывается в области р. Эйдер, в южной Ютландии; таким образом, он контролировал выход к Северному морю для Хедебю, крупнейшего к этому времени центра скандо-славянской торговли на Балтике. Возможно, Рёрик участвовал в организованной датчанами в 852 г. блокаде шведской Бирки, основного торгового конкурента Хедебю... Обращение к этому конунгу-викингу, враждовавшему и с немцами, и со шведами, а в силу того поддерживавшему лояльные отношения с балтийскими славянами, свидетельствует о хорошей осведомленности славян в ситуации на Балтике. Видимо, в 862 г., состоялись первые переговоры ладожских славян с Рёриком; в следующем 863 г. он еще находился на Западе. Лишь в 862 г., как сообщает Ипатьевская версия “Повести временных лет”, Рюрик и его дружина, видимо, “придоша к словеном первое и срубиша город Ладогу”; это сообщение находится в одном контексте с дальнейшими действиями Рюрика, который “пришел к Ильмерю, и сруби город над Волховом, и прозваша и Новгород... и роздая мужем своим волости и городы рубити: овому Польтеск, овому Ростов, другому Белоозеро”. Речь идет, по-видимому, о единой, согласованной акции, когда представители княжеской администрации в союзе с племенной верхушкой возвели подчиненные центральной власти укрепления во всех основных политических центрах верхней Руси. Через шесть-восемь лет, в 870 г., Рюрик вернулся на Запад, чтобы урегулировать владельческие отношения с франкским и немецким королями. За это время, очевидно, в Новгороде оформилась оппозиция во главе с Вадимом Храбрым. Вернувшись не позднее 874 г., Рюрик успешно подавил сопротивление части племенной старейшины, а чтобы закрепить свое положение, вступил в брак с представительницей одного из местных знатных семейств (“Ефанда” в известиях, извлеченных В. Н. Татищевым из “Иоакимовой летописи”). Умер Рюрик, согласно летописной хронологии, в 879 г. В целом его деятельность соответствовала прежде всего интересам местной, в первую очередь славянской, племенной верхушки, стремившейся обеспечить прочный контроль над основными центрами и путями, равным образом как и стабильность экономических отношений на Балтике».

61

Вышеприведенная позиция, разделяемая А. Н. Кирпичниковым, И. В. Дубовым, Г. С. Лебедевым — не более чем один конкретный вариант из множества возможных исторических построений. Он тем более гипотетичен потому, что исследователи в качестве источников используют материалы Иоакимовской летописи. Ссылки на ее текст встречаются только в «Истории России», принадлежащей перу В. Н. Татищева. Татищев утверждал, что автором летописи является первый новгородский епископ Иоаким Корсунянин (появился на Руси в 991 г., скончался в 1030 г.). В последнее время А. П. Толочко удалось доказать, что Иоакимовская летопись — своеобразная «реконструкция» Татищевым летописи, которая должна была бы существовать. Основывалась эта мистификация на собственных догадках первого российского историка, который свои предположения, изложенные в авторских примечаниях к первому варианту «Истории», включил их при редактировании своего труда в основной текст, назвав их Иоакимовской летописью. Так что, нет никаких оснований «вплетать» в научное историческое повествование полностью легендарных персонажей вроде Ефанды и Вадима Храброго, историю восстания новгородской знати против князя-варяга и подобные не соответствующие реальности истории... Впрочем, попытка провести историческую реконструкцию, дополнив данные из древнерусских летописей находками в западноевропейских источниках, хотя и не бесспорна, но весьма любопытна.

62

Рисунок 10. Словенка новгородская. Реконструкция по черепу женщины из кургана у с. Хрепле (Ленинградская область). Автор Т. С. Балуева

63

Дело в том, что в подобных построениях не учитываются некоторые очень существенные источниковедческие моменты.

64

В 1836 г. появилась статья, автор которой, профессор Крузе, высказал догадку, что летописный Рюрик — не кто иной как Рёрик Фрисландский (или Ютландский), известный по западноевропейским источникам. Основанием для такого предположения послужили, во-первых, сходство имен отождествляемых персонажей, а во-вторых, близость летописных дат, под которыми упоминается Рюрик, и времени жизни и деятельности Рёрика Фрисландского. Эта догадка, популярная и по сей день, вскоре подверглась серьезной критике. Так, М. П. Погодин скептически замечал: «...Профессор Крузе предоставляет Рюрику слишком много действий из немецких и русских летописей! В продолжение целых пятидесяти лет он пускает его по всем морям — в Пизе, Дорештаде, Бирке, Новегороде, по Роне, в Англии, в Франции, — и дает ему владения, хотя временные, в самых отдаленных между собою странах». К тому же, «что делать нам с хронологиею?» — задавался вопросом Погодин: если сводить то, что известно о Рёрике Фрисландском, с летописными упоминаниями, «наш» Рюрик окажется не только весьма изрядного возраста, но и обзаведется сыном Игорем только лет в 80… Из всего этого следовал вывод: «наш Рюрик не германский Крузев Рюрик».

65

К аналогичным выводам — но на гораздо более серьезных основаниях — пришел через сто с лишним лет советский историк В. Т. Пашуто. Ссылаясь на исследования Х. Ловмяньского, он подчеркивал: «Само предание о Рюрике лишено прочных исторических корней. …В пору жизни реального Рорика Фрисландского прямых связей ни Фрисландии, ни Дании с Русью не было, и вся деятельность этого викинга времен Лотаря и Карла Лысого в 40—70-х гг. IX в. протекала в кругу датских и германских интересов. В IX в. фризы не ходили на восток дальше датского Шлезвига и шведской Бирки, откуда жители ездили в Дорештадт… Экспансия самой Дании еще не простиралась восточнее земли куршей; датско-новгородские торговые отношения впервые зафиксированы в XI в.». Что же касается появления в «Повести временных лет» самого «англосаксонского мотива о трех братьях (переработанного в духе договора о приглашении на княжение) следует, видимо, связывать с женитьбой Владимира Мономаха на дочери англосаксонского короля Гите, которая со своей свитой до отъезда на Русь укрывалась в Дании».

66

Мало того, следует также вспомнить, что хронологическая сетка, разбивка изначально монотематического рассказа на годовые статьи была произведена довольно поздно: на рубеже 60—70-х гг. XI в. Следовательно, совпадение дат жизни и деятельности исторического Рёрика Фрисландского и легендарного летописного Рюрика с братьями, скорее всего, случайно. А потому «воссоздание» генеалогии самого Рюрика — задача малопродуктивная.

67

Тем не менее, проблема выяснения «этнических корней» первых «русских» князей по-прежнему занимает умы не только любителей старины, но и специалистов. Как можно было заметить, ссылка на авторитетное мнение Б. А. Рыбакова, нашедшего поиски славянских корней Рюрика бессмысленными, использовалась «норманистами» как доказательство силы своей позиции. Напротив, предводитель советской «антинорманистики» вовсе заявил о том, что Синеус и Трувор не существовали. Имена братьев Рюрика возводились им — как до него «норманистом» И. Г. Байером! — к оборотам: “sine use» и “tru war», то есть «своими родичами» и «верной дружиной», с которыми первый легендарный новгородский князь и вошел в город. Возникновение в истории «анекдотических» братьев, на его взгляд, было результатом недопонимания: в летописи присутствовал просто пересказ неизвестной нам скандинавской истории о деяниях Рюрика, а недостаточно знакомый со шведским новгородец принял названия ближнего круга конунга за личные имена его родственников.

68

Разумеется, подобные ономастические доказательства, увлекавшие Байера в XVIII в., в современной науке считаются примером так называемой ложной, или народной, этимологии. Словами В. Я. Петрухина, хотя и существуют такие методы выведения имен Рюрика, Синеуса и Трувора из якобы неверно понятого летописцем текста скандинавской легенды, в которой Рюрик пришел «со своим домом» («сине хус») и «верной дружиной» («труворинг»), важнее то обстоятельство, что древнерусская легенда соответствует фольклору других народов, где также идет речь о приходе части (часто трети) племени под руководством трех (реже двух) братьев в заморскую землю.

69

Интересен тот факт, что Б. А. Рыбаков, удаляя из картины Трувора и Синеуса, полностью признает Рюрика реальным выходцем из Швеции, которого хорошо знали современники: он был даже героем неких «сказаний». И, конечно же, речь идет о скандинавских сказаниях, некорректный перевод текста которых, собственно, и привел к появлению «ложных» братьев Рюрика. Таким образом, отвергая «норманнскую теорию» в частности, самый авторитетный из советских «антинорманистов» по необходимости принял тезис, вписывающийся именно в версию о норманне-Рюрике.

70

Проблемы этнической принадлежности самых ранних правителей Древней Руси, о которых сохранились свидетельства, не ограничиваются связанными с Рюриком вопросами. Происхождение первых киевских князей так же интересно и спорно. Впрочем, сведения о них столь же легендарны, как и история о призвании варягов. Основу ее видят в неких устных преданиях, а потому задача установления этнической принадлежности основателей Киева — братьев Кия, Щека, Хорива и их сестры Лыбеди — представляется столь же бесперспективной.

71

Рисунок 11. Кий, Щек и Хорив на Киевских горах. Миниатюра из Радзивиловской летописи

72

В «Повести временных лет» сказано: «Полем же жившем особе и володеющем роды своими, иже и до сее братье бяху поляне, и живяху кождо съ своим родом и на своих местех, владеюще кождо родом своим. И быша 3 братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь. Седяше Кий на горе, где же ныне увоз Боричев, а Щек седяше на горе, где же ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, от него же прозвася Хоревица. И створиша град во имя брата своего старейшаго, и нарекоша имя ему Киев».

73

История Кия с братьями воспринималась легендарной уже во время создания летописей, что вполне понятно из объяснения, которое один из киевских летописцев включил в текст, будто отражая полемику с новгородскими «оппонентами»: «Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозник был, у Киева бо бяше перевоз тогда с оноя стороны Днепра, темь глаголаху: на перевоз на Киев. Аще бо бы перевозник Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаше в роде своемь, приходившю ему ко царю, якоже сказають, яко велику честь приял от царя, при которомь приходив цари».

74

Согласно самой популярной версии, основатели Киева относились к полянам, восточно-славянскому этносу, жившему в Киевском Поднепровье. Хотя их зачастую рассматривают просто как «первых русских князей», в известных нам текстах как будто нет прямых свидетельств этому. Б. А. Рыбаков пишет, что легендарный Кий был реальной крупной исторической фигурой, славянским князем Среднего Поднепровья, основателем династии князей Киева и знакомым даже с императором Византии, который оказал Кию, приглашенному в Константинополь, «честь великую». По всей видимости, речь идет о размещении армии полян на дунайской границе Византии, где силы Кия строили укрепление, но потом покинули его, чтобы вместе со своим лидером вернуться в Поднепровье.

75

Необходимо учесть, что Б. А. Рыбаков очень серьезно «дополнил» в таком подходе сведения, непосредственно данные летописцами. В той же «Повести…» речь идет лишь о том, как Кий приходил в Константинополь, а у историка картина предстает более «детально»: Кий пришел по приглашению византийского императора, заключил с ним договор о размещении войск на границе империи. Фигурирует в рассказе княжеская династия «Киевичей», чье существование весьма сомнительно. Польский историк XV в. Ян Длугош сообщал о том, что легендарный Кий был предком упомянутых в летописи киевских князей Аскольда и Дира, погибших от руки Игоря. Д. И. Иловайский («прославившийся» излишне смелым обращением с фактами) и М. С. Грушевский (сверхцелью которого было доказательство существования отдельного этноса украинцев уже в IV в.) опирались на свидетельство Длугоша; кроме них, А. А. Шахматов нашел в этих сведениях материал для своих исторических реконструкций. В любом случае, современные исследователи нечасто поддерживают эту идею.

76

Такое «скорректированное» толкование летописных данных не показалось Б. А. Рыбакову достаточным, также он озвучил догадку, что имена Аскольд и Дир сами по себе являются артефактами одной из ранних записей, результатом технической ошибки, и таких князей просто не существовало, а в исходной летописи говорилось о киевском князе по имени Асколдыр или, более точно, Осколдыр. Хотя, судя по всему, для такой интерпретации содержания летописей нет текстологических оснований, Б. А. Рыбаков далее использовал ее, чтобы возвести имя Аскольд (как сейчас точно известно, скандинавское) к р. Оскол, а этот гидроним происходит от народа сколотов, упомянутых Геродотом. В версии Б. А. Рыбакова сколоты принадлежали к славянам (что не согласуется с самим Геродотом, сообщавшим, что сколоты себя называют скифами), а в более поздние времена нашли себе имя русь.

77

В любом случае, Ян Длугош как источник информации о родстве Аскольда и Дира с Кием из легенды сам по себе вызывает подозрения. По словам А. П. Новосельцева, Длугош отличился не только как историк, но и как непосредственно деятель в политическом пространстве Польского королевства, которое в союзе (унии) с Литвой властвовало над Южной Русью. В XV в. для русских князей, объединяющих земли, летописи являлись политическим инструментом доказательства своих прав как наследников Рюрика. Вполне резонно, что историк-политик, отстаивающий интересы Польши, утверждал происхождение Аскольда и Дира от местной династии, которую позже устранили северяне-завоеватели, таким образом московские князья лишались прав на Киев. Длугош является единственным автором, у которого есть подобные упоминания — ни в южнорусских, ни в северорусских летописях их нет. Так что уместнее предполагать ошибку Длугоша, а не «Повести временных лет».

78

В. Я. Петрухин, продолжая эту линию размышлений, считает, что Ян Длугош был куда менее наивен, нежели современные авторы, принявшие на веру его выводы. Польский историк отождествлял киевских полян с польскими, а Кия называл “польским языческим князем” и делал другие заявления ради того, чтобы подвести базу под польские претензии на Киев. Именно эти пристрастные построения Длугоша стали основой для отнесения Аскольда и Дира к “Династии Киевичей”, о которой нет никаких достоверных сведений.

79

Рисунок 12. Аскольд и Дир приходят в Киев. Миниатюра из Радзивиловской летописи

80

Так или иначе, нет почти никаких сомнений в том, что Кий, Щек и Хорив были уроженцами тех земель, представителями полянской знати. Нарушают стройность этой теории разве что нетипичные для славянского этноса имена князей. Впрочем, существует гипотеза о славянской этимологии имени Кия, старшего брата. Согласно ей, имя Кия восходит к *kuj-, а это слово использовалось для обозначения божественного кузнеца, помогавшего Громовержцу в борьбе со змеем. По украинскому преданию Днепр появился от божьего коваля: кузнец одержал победу над змеем, который угнетал страну поборами, запряг его в плуг и начал пахать землю, а борозды от божественного плуга стали Днепром, порогами на Днепре и валами вдоль него (так называемыми Змиевыми валами).

81

Б. А. Рыбаков, соглашался с этим предположением, добавляя, что имя Кия имеет понятные коннотации в русском: «кий» обозначает палку, палицу, молот, иными словами имя Кия образовано наподобие имени императора Карла Мартелла — Карл «Молот».

82

Была даже экзотичная версия о тождественности Кия и хана Кувера (или, иначе, Кубрата), в VII в. объединившего на Северном Кавказе протобулгарские племена и создавшего могущественный союз под названием «Великая Булгария». М. Ю. Брайчевский, озвучивший эту гипотезу, полагал Кубрата хорватом, то есть, произвольно обосновав этимологию имени, относил его к славянскому, а не тюркскому этносу. Данная идея не нашла поддержки историков.

83

Но если имя старшего брата с некоторыми допущениями может быть «славянизировано», то для Щека и Хорива не получилось найти никакую приемлемую гипотезу, доказывающую их славянские корни. Вероятно, в случае Хорива самой удачной этимологической параллелью является упоминание литовского слова, которым обозначали церковного жреца (krive). Иногда эта проблема служит основанием для того, чтобы отрицать их присутствие в исходной версии легенды о возникновении Киева. На этот счет Б. А. Рыбаков предлагал проявлять осторожность в отношении братьев Кия. Летописец якобы просто желал найти связь их имен с местной топонимикой XI в., ссылаясь на названия Щековица и Хоривица, однако нет возможности понять, названы ли горы именами братьев, или на самом деле автор предания, чтобы уложиться в стилистику эпической тройственности, использовал названия двух гор для имен двух легендарных братьев.

84

Но сомнительная тема реальности или вымышленности трех братьев не является собственно предметом разговора. В. Я. Петрухин вполне прав, утверждая, что киевское предание о трех братьях, основавших город, по своему характеру книжная и искусственная: русские книжники «вывели» нужные имена из названий киевских урочищ. Поэтому попытки найти исторический прототип Кия не реалистичны.

85

Разумеется, важен совсем иной угол зрения на проблему: а упоминались ли братья в первоначальном сказании, послужившим для летописца материалом для рассказа об основании Киева? Видимо, можно найти ответ в легенде, записанной в армянской «Истории Тарона», автором которой называют епископа Зеноба Глака (VI—VII вв.), сирийца по происхождению. Одно из преданий в произведении повествует о трех братьях Куаре, Мелтее и Хоресане: «И дал [царь Валаршак] власть трем их [братьев Гисанея и Деметра, князей “индов”, изгнанных из своей страны царем Динаскеем, а затем убитых в Армении Валаршаком] сыновьям — Куару, Мелтею и Хореану. Куар построил город Куары, и назван он был Куарами по его имени, а Мелтей построил на поле том свой город и назвал его по имени Мелтей; а Хореан построил свой город в области Палуни и назвал его по имени Хореан. И по прошествии времен, посоветовавшись, Куар и Мелтей и Хореан поднялись на гору Каркея и нашли там прекрасное место с благорастворением воздуха, так как были там простор для охоты и прохлада, а также обилие травы и деревьев. И построили они там селение и поставили они двух идолов: одного по имени Гисанея, другого по имени Деметра».

86

Имена двух братьев из трех весьма схожи с именами соответствующих киевских основателей (Куар — Кий и Хореан — Хорей), а имена Мелтея и Щека, как считает Н. Я. Марр, обнаруживают семантическое сходство, в соответствующем (армянском и русском) языке означая «змей» (хотя ни в исторических, ни тем более в современных словарях русского языка нет упоминаний о таком значении). Так обе истории — в древнерусской летописи и армянской — можно считать выросшими из одного корня. Конечно, остаются вопросы о том, что это за корень и откуда пошла оригинальная легенда (Н. Я. Марр полагает, что она зародилась во времена «открытой» им скифо-яфетической языковой общности). Важно же то, что в первоначальном тексте, если обе легенды действительно имеют общий корень, также шла речь о трех братьях. Та версия, что имена братьев из «Повести временных лет» были заменены на «производные» от местных топонимов слова, не снимает вопросы о возникновении самих топонимов Щековица или Хоривица, суффикс в которых характерен для указания на место пребывания, но не на территорию: (ср.: больница, гридница, звонница, кузница и тому подобное).

87

Понятно, что происхождение имен киевских основателей через призму славянской этимологии разглядеть оказалось невозможно. Зато, если отбросить идею об их принадлежности к славянскому племени полян, то ситуация становится намного проще, и открывается доступ к не совсем убедительным, но крайне интересным вариантам. О. Прицак, например, говорит о связи Кия из легенды и отцом Ахмеда беи Куйа (хазарского вазира, то есть верховного военачальника Хазарского Каганата), которого упомянул ал-Масуди, рассказывая о постоянной наемной армии, принадлежавшей правителям Каганата: Ахмад бен Куйа (Киуа) в 30—40-х гг. X в. был хазарским вазиром, тогда же ал-Масуди составлял свой труд. Соответственно, отца вазира звали Куйа. Должности министров в кочевых империях, и в частности в тех, что возглавлялись тюркскими династиями (включая и Хазарию) и таким образом вполне вероятно, что Куйа занимал пост вазира перед Ахмадом, а именно в конце VIII в. и в первой декаде IX в. Как вазир, он был главой вооруженных сил Хазарии, следовательно, именно его решением было укрепить крепость в Берестове и разместить там оногурский гарнизон».

88

Упомянутая «неизбежность» вывода о тождественности Кия из «Повести временных лет» и Куйа из Хазарии (вернее, Хорезма) весьма сомнительна и тут как нельзя кстати мнение В. Я. Петрухина, уже приведенное выше. Но сама гипотеза об иранской этимологии имени человека, основавшего Киев, довольно любопытна.

89

В. К. Былинин разрабатывал аналогичную и тоже вполне интересную идею о тюркском происхождении имени Щек: «Имя Щек, Щека, вероятно, — славянизированное произношение тюркской лексемы “cheka”, “chekan” (боевой топор, секира), при котором -Ч, смягчившись, при написании также сменилось на Ш’Т’ (Щ болгарского типа)».

90

В рамках этого подхода находится и догадка о, вероятно, мадьярских корнях имени Лыбедь: «сложно не вспомнить будущих вегров, под началом Левендии удерживавших хазарскую “Белую крепость” в бассейне Северского Донца. В честь их лидера эту землю и назвали Леведия».

91

Что до третьего брата, то имя Хорив тоже удобно возвести к хазаро-еврейскому или иранскому, но не славянскому корню. Первый вариант указывает на связь с библейским Хоривом (буквально: «сухой», «пустой», «разоренный» — так называют гору в Аравийской пустыне; восточный хребет ее известен как Синай). Второй восходит к ирано-авестийскому термину huare (солнце).

92

В любом случае имена основателей Киева вряд ли имеют славянское и в частности полянское происхождение, как и сами их носители. В Лаврентьевской летописи есть участок о прибытии Аскольда и Дира в Киев, который, судя по всему, подтверждает этот вывод: «И поидоста по Днепру, и идуче мимо и узреста на горе градок. И упращаста [спросили — И. Д.] и реста: “Чии се градок?” Они же реша [сказали — И. Д.]: “Была суть 3 братья: Кии, Щек, Хорив, иже сделаша градокось [этот городок — И. Д.], и изгибоша, и мы седим, платяче дань родом их [их родичам — И. Д.], козаром”».

93

Однако существует оппозиция, заявляющая, что данный текст возник из-за неверного понимания оригинального рассказа. Последний такие исследователи усматривают в Ипатьевской летописи, где окончание фразы выглядит иначе: «и мы седим род их платяче дань козаром».

94

Следует отметить, что даже в версии Ипатьевской летописи текст может быть понят по-разному в зависимости от того, как мы понимаем оборот «род их». Ведь мы можем рассматривать это как отнесение летописцем всего полянского народа к потомкам Кия и его братьев, а можем — как свидетельство, что потомки Кия (хазары) продолжили собирать дань с полян. Но как бы то ни было, несложно убедиться, что старейшие сохранившиеся списки «Повести временных лет» имеют разночтения в этом эпизоде, а, следовательно, даже летописцы во второй половине XIV в. не имели единого мнения об этнической принадлежности братьев-основателей.

95

Рисунок 13. Фреска в киевском Софийском соборе, представляющая дочерей Ярослава Мудрого

96

Авторы школьных учебников по истории России всегда с удовольствием и гордостью сообщают о том, как древнерусские князья выдавали своих дочерей за представителей правящих династий Западной Европы. На память, естественно, сразу приходит Анна Ярославна — «королева Франции» (тогда — Парижа с ближайшими пригородами, Иль-де-Франс). Можно также вспомнить, что сестра Анны, Елизавета вышла замуж за короля Норвегии. Сестры их отца, Ярослава Мудрого, были выданы за норманнского маркграфа Бернгарда, за кузена венгерского короля Иштвана I Ласло Сара и за польского короля Казимира I Пяста (Добронега-Мария), а дочери Владимира Мономаха — за венгерского короля Коломана (Евфимия), за византийского царевича Леона (Мария) и за венгерского короля Белу II (София). Но, вот, о том, кем были матери древнерусских князей, авторы учебников обычно не упоминают.

97

Кем же были наши — не легендарные, а вполне исторические — князья по материнской линии?

98

Начнем с первого вполне исторического киевского князя Игоря. От его брака с Ольгой (судя по имени, скандинавкой) родился сын Святослав, одной из жен которого была некая Малуша. Была ли она славянкой, сказать трудно. Следует, однако, отметить, что ее имя совпадает с именем библейской царицы Савской — как оно дается в древнерусских переводах Библии; характеристика же Малуши как рабыни-ключницы княгини Ольги, скорее всего, — результат переосмысления неверно понятых слов, якобы произнесенных Рогнедой в ответ на предложение Владимира Святославича: «Не хочю разути робичича…», где слово «робичич» значило «нехристь». Согласно летописной легенде, своего старшего сына Ярополка Святослав женил на монахине-гречанке, которую привез из балканского похода, «красоты ради лица ея». Младший же Святославич, Владимир имел несколько жен: летописец упоминает, в частности, Рогнеду, отец которой, полоцкий князь Рогволод «пришел иззаморья» (то есть был скандинавом), «чехиню» и «болгарыню», а также византийскую принцессу Анну.

99

От первой жены у Владимира родились будущие князья: полоцкий Изяслав, тмутараканский Мстислав, а также новгородский и киевский Ярослав (которого мы обычно — вслед за историками XIX в. — называем Мудрым). Все они по материнской линии были скандинавами. От «чехини» был рожден будущий новгородский князь Вышеслав (судя по всему, самый старший из Владимировичей), а от «болгарыни» — Борис и Глеб, которые вскоре будут убиты своим сводным братом Святополком (сыном Ярополка Святославича и монахини-гречанки), женатого, кстати, на дочери польского князя Болеслава Храброго. Так что, судя по летописным данным, первые русские святые были наполовину болгарами.

100

Рисунок 14. Святослав Ярославич с семьей. Миниатюра из Изборника 1073 г.

101

В результате кровопролитной братоубийственной усобицы, начавшейся сразу после смерти Владимира, единственным правителем на Руси останется Ярослав. От брака со шведской принцессой Ириной-Ингигердой, дочерью шведского короля Олафа Шётконунга родятся все сыновья Ярослава. Старший из них, Изяслав, унаследовавший от отца новгородский и киевский престолы, женится на Гертруде, дочери польского князя Мешко II. Сменивший брата на киевском княжении Святослав Ярославич будет женат на дочери немецкого графа Леопольда фон Штаде, а младший Ярославич, Всеволод, также ставший киевским князем, — на дочери византийского императора Константина Мономаха.

102

Потомки Всеволода закрепятся на киевском престоле. Владимир Мономах женится на Гите, дочери англосаксонского короля Гаральда II. Их сыновья также вступят в брак с иноплеменницами: Мстислав-Гаральд — с дочерью шведского короля Инга Стейнкельса Христине, Ярополк — с осетинской княжной Оленой, а Юрий Долгорукий и Андрей с дочерьми половецких ханов.

103

Сыновья Изяслава Ярославича свяжут свои судьбы: один с дочерью немецкого графа Оттона фон Орламюнде (Ярополк, князь туровский), другой — Святополк, князь киевский — сначала с половецкой хатунь, дочкой Тугорхана, а затем с представительницей византийской династии Комнинов Варварой. Сын Святополка Изяславича, волынский князь Ярослав также будет женат дважды: первый раз на дочери венгерского короля Ласло, а второй — на дочери польского короля Владислава Германа.

104

Святослав Ярославич женит своего сына Олега, князя черниговского, курского и северского сначала на византийской аристократке Феофано Музалон, а затем на половецкой хатунь, дочери хана Осулука. Внуки же его возьмут в супруги дочерей польского князя Болеслава III (Всеволод, князь муромский) и половецкого хана Аепы (князь черниговский Святослав). От последнего брака, кстати, родится главный герой «Слова о полку Игореве», который сам, будучи внуком и правнуком половецких ханов, сына своего, Владимира (князя галицкого) также выдаст за половчанку, дочь хана Кончака…

105

Список жен-иноземок древнерусских князей можно продолжить. Здесь мы найдем и дочь чешского оломоуцкого князя Оттона II Евфимию (жену новгородского князя Святополка Мстиславича), и дочь хорватского князя Белуша (жену дорогобужского князя Владимира Мстиславича), и немецкую принцессу, и грузинскую царевну Русудан (жены великого князя киевского Изяслава Мстиславича), и дочь польского великого князя Болеслава III Агнешку (жену великого князя киевского Мстислава Изяславича), и дочь литовского князя Довспрунка (жену великого князя киевского Даниила Романовича), и дочь польского князя Казимира III (жену великого князя киевского Всеволода Чермного), и дочерей половецких ханов Белгука (жену великого князя киевского Рюрика Ростиславича), Тоглыя (жену новгородского князя Мстислава Давыдовича), Котяна (жену князя Мстислава Удатного) и Юрия Кончаковича (жену Ярослава Всеволодовича), и осетинскую княжну Марию (жену князя Всеволода Большое Гнездо), и грузинскую царицу Тамар (жену сына Андрея Боголюбского Юрия)…

106

Дело, конечно, не в том, что в подавляющем большинстве древнерусские князья (если не все они) не имели восточнославянских «кровей» и уже потому были если не «чужими», то не вполне «своими» (что, кстати, было вполне нормально для всех ранних правящих династий Европы).

107

Учет семейно-брачных связей древнерусских князей домонгольского времени существенно проясняет многие вопросы, связанные, скажем, с участием иностранных отрядов в борьбе потомков Ярослава (которых многие историки упорно продолжают называть Рюриковичами, хотя себя они так никогда не называли) за княжеские «столы» на севере и на юге русских земель. Становится, скажем, понятным, почему в борьбе за киевский, галицкий или волынский престолы такое активное участие принимают отряды из Польши, Венгрии и Германии, а также половцы. Вместе с тем, отношения с соседями и на Западе, и на Востоке (в частности, отношения со Степью) оказываются не только противостоянием и постоянной борьбой с внешней агрессией: это еще и решение, так сказать, внутрисемейных вопросов.

108

Так, знаменитый поход новгород-северского князя Игоря Святославича, учитывая происхождение этого князя, уже не выглядит бесславной авантюрой, направленной на предотвращение половецких набегов на русские земли. Князь сам, по большей части, половец и, судя по всему, принимает участие в каких-то не вполне понятных нам выяснениях отношений между различными половецкими кочевьями. Недаром к нему с таким вниманием и почетом относится Кончак (который, кстати, после бегства Игоря из «плена» нанесет удар по княжествам, враждовавшим с Новгород-Северским).

109

Эти родственные связи сыграют, в частности, роковую роль в событиях на Калке в 1224 г., когда южнорусские князья, откликнувшись на призыв о помощи своих половецких родственников, потерпят сокрушительное поражение от передовых монгольских отрядов…

110

Итак, происхождение первых «русских» князей являет собой непростой исторический феномен — ведь уже начиная с легендарных Рюрика и Кия они все «не вполне свои». Это приводит нас к неизбежному вопросу: почему первые князья Древней Руси были иноземцами?

111

Почему первые князья Древней Руси были иноземцами?

 

Ответ интересен для понимания как истории одной Руси («неужели наш народ был столь неразвитым, что и государство сам построить не мог?»), так и общих исторических процессов («а насколько типично для иноземцев оказываться движущей силой ранних процессов зарождения государства?»). Однако оба вопроса теряют свою остроту, стоит лишь изучить историю иных народов континента. Франция, герцогство Нормандия, Ломбардия, Бретань, королевство Англия, Болгарское царство или Сельджукский султанат — лишь некоторые государства, чьи названия происходят от этноса, завоевавшего и возглавившего их (соответственно речь о франках, норманнах, лангобардах, бриттах, англах, булгарах и турках-сельджуках). Присутствуют, разумеется, и случаи иного рода. Г. А. Хабургаев пишет о тех нередких случаях в ономастике, когда имя этнической группы надолго закрепляется вдали от территорий ее устойчивого переживания и может сохраняться дольше, чем сама оригинальная группа. Земли, сегодня называемые Пруссией, Тюрингией, Саксонией, Мещерой, Бургундией, Ломбардией (Бывшей Лангобардией), Нормандией и другие в уже несколько веков населены народами, не имеющими отношения к прусам, тюрингам, саксам, мещере, бургундцам или лангобардам, и, хотя через принадлежавшую им область эти новые народы усваивают и название, эта связь носит сугубо исторический, а не лингво-этнический характер, что следует учитывать в ономастическом анализе летописей, когда мы пытаемся делать какие-то касающиеся этнонимов и топонимов выводы.

112

Интересно то, что при любом из этих двух весьма различных механизмов название государства оказывается не соответствующим имени этноса, составляющего его основу (как сейчас говорят, «титульной нации»; хотя о нациях в то время речи идти, естественно, не может).

113

Многочисленные исторические примеры доказывают, что инородцы, правящие ранними формами государств, слишком часто встречаются, чтобы считать их исключением, а не типичным случаем. Более того, практически все военно-политические союзы возглавлялись людьми, по крови далекими от основного населения, и часто «племенное» имя лидера-иноземца присваивалось возникшему государству. Не отличается от остальных таких случаев и Древняя Русь.

114

Почему же молодые государства так склонны опираться на «пришлых» властителей, чьи собственные народы, кстати, зачастую сами ещё не достигли уровня государства?

115

По всей видимости, разгадка лежит в области социальной психологии. Призвание «чужака» на роль основателя государства становится необходимым, когда налаженное общение между племенами позволило осознать общие интересы и взаимную выгоду, но наткнулось на предел существующего способа достижения консенсуса. Сложные вопросы, нетривиально влиявшие на сферу интересов всего общества, приводили бы к серьезным конфликтам при «вечевом» порядке обсуждения. Человек из какого племени отвечает за «всенародное» собрание — важный вопрос для всех участников. А чем больше сторон, тем больше риск выхода ситуации из-под контроля. Видимо, это и стало причиной популярности правителей-иноземцев, не являвшихся заангажированной в чью-либо пользу стороной и способных сделать менее предвзятый, чем у лидера «внутри системы», выбор. Эти своеобразные третейские судьи позволяли молодому союзу избегать принятия решений, которые бы приводили к возрастанию межэтнической напряженности и необратимым последствиям кризиса доверия. Х. Ловмяньский пишет, что иноземец-правитель именно из-за своей непредвзятости был способен уменьшать трения внутри союза и обеспечивать его сохранность; если верить летописям, на севере у словенов и соседних племен эти же проблемы аналогичным образом привели к призванию вождей из других земель.

116

Рисунок 15. Памятник Рюрику, Олегу и Игорю в г. Норчёпинг (Швеция)

117

Конечно, государственные институты могут возникать и более «традиционно» — при активном завоевании земель. У восточных славянских народов такое событие отражено в легенде о братьях-основателях Киева. Даже допуская, что они принадлежали к полянской знатной верхушке (а, как уже ясно, основания так считать сомнительны), нельзя упускать из виду, что еще несколько десятилетий жители Киева выплачивали дань для Хазарского каганата. Понятно, что властные структуры полянского общества как-то видоизменились в этих условиях, стали соответствовать нуждам хазарской государственной системы.

118

Аналогично полянский, можно сказать, аппарат власти должен был измениться, когда Киев захватили легендарные Аскольд и Дир, как указано в летописи — люди из дружины Рёрика, то есть скандинавы. Следом за ними Киевом управлял Олег — регент малолетнего Игоря, чьим отцом был Рюрик.

119

В летописи утверждается, что Олег использовал обман, чтобы убить братьев, а обосновывая стремление взять власть в свои руки — указывал на права Игоря как сына первого князя. Так в легенде появляется идея о наследуемости верховной государственной власти. До нее правитель обретал свое право, получив приглашение или с оружием в руках захватив территорию, но с этого момента легитимность определялась по происхождению. Интересно, что (если летопись правдива, конечно) для жителей Киева такой критерий не стал чем-то непривычным или непонятным. А вот проблема этнической принадлежности возможного князя совсем их не интересовала.

120

Естественно, во всех перечисленных случаях мы имеем дело с летописными легендами. Показательно, однако, что для летописца и его читателей эти легенды представлялись вполне достоверными: они, судя по всему, верили, что так и должно было быть на самом деле.

121

Все сказанное, однако, не снимает вопроса: какова, все-таки, была реальная роль варягов в образовании государства у восточных славян.

122

Роль варягов в образовании государства у восточных славян

 

Хотя в классической своей версии варяжская «проблема» не является предметом научной дискуссии, полемика «норманистов» и их противников принесла, бесспорно, много пользы. Стороны вынуждены были добыть множество аргументов разного рода, обратившись к лингвистике, текстологии, источниковедению, археологии и так далее. Вследствие этого конфликта наука обогатилась массой фактических свидетельств, на которых уже можно строить следующие, достаточно обоснованные, заключения.

123

Прежде всего, происхождение и оригинальное значение слова «Русь» не связано непосредственно с проблемой происхождения Древнерусского государства, Киевской Руси. Так, Г. А. Хабургаев пишет, что вопрос о происхождении этнонима-топонима Русь в последние десятилетия крайне запутан, во многом из-за работ историков 40-х — начала 50-х гг., действовавших с убеждением, будто распространенная в кругу прежних исследователей версия об иноязычных корнях термина угрожает «самобытности» древнерусского государства и является признаком «норманизма». В самом деле, в исторических трудах рассмотрение истории термина и истории собственно древнерусского государства столь часто сопутствуют друг другу, что стали почти неразличимы. А найденные в старых исторических свидетельствах наименования, созвучные Руси ros, Ros и так далее), питают идею о некоем северном причерноморском племени, возможно, относившемся к «антскому» объединению, необязательно славянскому, но в конечном итоге ассимилированном славянами, которые унаследовали это имя. Чтобы на научной основе анализировать происхождение и оригинальный смысл этого слова в славянской среде, необходимо отбросить все эти многочисленные версии и обратиться к непосредственным фактам, к славянским (и в особенности древнерусским) источникам. В арабских источниках так же отчетливо проводится грань между славянами и русью. Вообще, арабские свидетельства наиболее информативны, так как им присущ интерес к этнографическим мелочам, к аспектам жизни рассматриваемого народа (напротив, европейцы чаще ограничиваются описанием «дикости и грязи» соседних племен). У арабов русы во многом отличны от славян — у них иная территория, традиционная одежда и манера строить жилища, занятия и оружие, названия руководителей и обычаи захоронения мертвецов. И в то же время, как доказывает Г. С. Лебедев, эти аспекты описаний руси в очень высокой степени соответствуют варягам — во всяком случае тому, что о них известно по данным археологии.

124

Рисунок 16. Христос, благословляющий Константина Багрянородного, слоновая кость, ок. 945 г.

125

Эти данные вполне согласуются с тем сравнением славянских и русских слов для обозначения порогов на Днепре, которое приводит Константин Багрянородный: «Однодеревки, приходящие в Константинополь из внешней Руси [земли славянских племен, подданных Руси «внутренней»], идут из Невогарды, в которой сидел Святослав, сын русского князя Игоря, а также из крепости Милиниски, из Телюцы, Чернигоги и из Вышеграда. Все они спускаются по реке Днепру и собираются в Киевской крепости, называемой Самвата. Данники их Славяне, называемые Кривитеинами и Лензанинами, и прочие Славяне рубят однодеревки в своих горах в зимнюю пору и обделав их, с открытием времени [плавания], когда лед растает, вводят в ближние озера. Затем, так как они [озера] впадают в реку Днепр, то оттуда они сами и входят в ту же реку, приходят в Киев, вытаскивают лодки на берег для оснастки и продают Руссам. Руссы, покупая лишь самые колоды, расснащивают старые однодеревки, берут из них весла, уключины и прочие снасти и оснащают новые, В июне месяце, двинувшись по реке Днепру, они спускаются в Витичев, подвластную Руси крепость. Подождав там два-три дня, пока подойдут все однодеревки, они двигаются в путь и спускаются по названной реке Днепру. Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому Эссупи, что по-русски и по-славянски значит “не спи”... Пройдя этот порог, они... достигают другого порога, называемого по-русски Улворси, а по-славянски Островунипраг, что значит “остров порога”. И этот порог подобен первому, тяжел и труден для переправы. Они опять высаживают людей и переправляют однодеревки, как прежде. Подобным же образом проходят и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски значит “шум порога”. Затем так же [проходят] четвертый порог, большой, называемый по-русски Аифор, а по-славянски Неясыть, потому что в камнях порога гнездятся пеликаны... Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Варуфорос, а по-славянски Вульнипраг, потому что он образует большую заводь, и опять переправив однодеревки по изгибам реки, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти, а по-славянски Веруци, что значит “бурление воды”, и проходят его таким же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит “малый порог”, и приходят к так называемой Крарийской переправе, где Херсониты переправляются на пути из Руси, а Печенеги — в Херсон».

126

Константин Багрянородный прямо указывает здесь, что славяне были данниками русов. В то же время, стоит отметить то обстоятельство, что основы своих кораблей-моноксилов русы у славян покупают — деталь довольно любопытная и немаловажная; она говорит о том, что отношения славян и русов нельзя свести к простому подчинению.

127

Создается впечатление, что вопрос для нас совершенно прояснился и русь, о которой ведется речь в летописях, точно пришла из Скандинавии. Но это наметившееся строгое разделение руси и славян оказывается фатально противоречивым, стоит лишь поднять некоторые другие тексты летописи. Например, если вернуться к тому фрагменту, где русь упоминалась в перечне народов вроде «урманов, анъглянов и гътов», то далее мы находим: «Реша русь, чюдь, словени и кривичи и вси [весь — И. Д.]: “Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Ди поидете княжит и володети нами”. И изъбрашася 3 братья с роды своим, пояша по собе всю русь, и придоша». Здесь русь поначалу занимает место в совсем другом перечне — среди этносов, призывающих варяжского правителя, чюдью, словенами, кривичами и весью. Однако парой строк дальше Рюрик и его братья, придя в земли новгородцев, уже «пояша по собе всю русь» — аналогично Константин Багрянородный сообщает, что «архонты» выходят в полюдье «со всеми росами». И так на протяжении одного абзаца русь из местных жителей снова «становится» иноземцами. Впрочем, не похоже, чтобы русь, сопровождавшая Рюрика, могла быть этносом.

128

Есть и иные примеры упоминаний руси в раннем летописании, вызывающие вопросы такого рода. Так, под 6452 (944) г., в числе воинов Игоря, вторгшихся в Константинополь, присутствуют «вои многи, варяги, русь, и поляны, словени, и кривичи, и теверьце, и печенеги» — здесь русь вовсе предстает группой, не тождественной ни варягам, ни славянам.

129

В рассказе 6390 (882) г. про переезд Олега в Киев тоже, казалось бы, есть это разграничение: «И беша у него варязи и словени и прочи прозвашася русью». Но есть вероятность, что тут русь является собирательным термином, которым летописец обозначает и варягов, и славян, поскольку и расстановка знаков препинаний в летописях Древней Руси, и даже разделение последовательности букв на слова — производились по усмотрению издателя. Таким образом можно предположить и следующее прочтение отрывка: «И беша у него варязи и словени и прочи, прозвашася русью», то есть русью именовали всех тех, кто подчинялся Олегу (без разделения на варягов и славян).

130

Остается признать, что в «Начальной летописи» очевидно доказывается связь руси с варягами, но тем не менее русь устойчиво предстает отличной как от варягов, так и от славян.

131

Загадку может разрешить гипотеза А. П. Толочко, предположившего в последнее время (как и многие другие исследователи, придерживающиеся мнения, что это слово не связано непосредственно с каким-то определенным этносом), что русь (росы) в византийских и арабоязычных источниках обозначает некое сообщество работорговцев (преимущественно скандинавских), занимавшихся дальней торговлей между Балтикой и Каспием в поисках источников серебра. По мнению украинского исследователя, «в лесах Восточной Европы они заготавливали пушнину, отлавливали или другим образом добывали рабов, которых сбывали на юг, выменивая на полновесный арабский дирхем. Дальняя торговля требует соответственной инфраструктуры. Нужны стоянки для кораблей, нужен их ремонт, нужны пункты сбора товаров и обмена с аборигенами. Если экспедиция неожиданно затянулась, необходимо иметь безопасное место для зимовки. В IX в. подобные стационарные “фактории” единичны, но через сто лет вдоль Волжского пути возникнет цепочка поселений, обслуживающих сложный логистический механизм восточной торговли русов. Дальняя торговля формировала особенный тип людей, соответствующие стратегии адаптации и способы выживания, и, как следствие — своеобразное “фронтирное” сообщество, казавшееся сторонним наблюдателям “народом”, но на самом деле представлявшее собой торговую ассоциацию».

132

Согласно приводившемуся сообщению Константина Багрянородного, в ноябре росы во главе со своими вождями (архонтами) отправлялись из Киева в полюдье — объезд подвластных или союзных славянских племен. К апрелю, в распоряжении росов оказывалось достаточное количество товаров, чтобы снарядить караван кораблей в Константинополь. Рабы сбывались в Константинополе в обмен на шелк. «Компактный, легкий и невероятно дорогой, шелк ценился местными князьками и их приближенными, а получить его они могли только из рук руси, монополизировавшей шелковую торговлю с Византией. Часть шелка, вероятно, обменивалась на новых рабов, часть отправлялась далее на север и обменивалась на арабское серебро. На следующий год цикл повторялся».

133

Серебряный кризис второй половины 50-х гг. X в. подорвал основы существования военно-торговых сообществ русов. В связи с этим участились нападения русов на соседние племена. Так, по сообщению арабского географа Абу-л-Касима Ибн Хаукаля, в 968—969 гг. русы совершили набеги на Булгарию и Хазарию. Они разрушили Булгар и столицу Хазарии Итиль, после чего вышли в Каспийское море и разорили хазарский город Семендер. Это положило конец существованию Хазарского каганата1. Однако эти походы не могли радикально изменить ситуацию: источники серебра на Востоке были исчерпаны. Это привело в упадок Волжский торговый путь. Поселения, возникшие вдоль него, пришли в упадок, а затем и вовсе прекратили свое существование. Однако днепровская русь — в отличие от руси волжской — выстояла. По мнению А. П. Толочко, в этом не последнюю роль сыграло то, что ее «главный торговый контрагент — Византия — сохранился, и она по-прежнему способна была обеспечивать поставку тех товаров, которые служили традиционными предметами торговли руси». Кроме того, «вероятно, решающим оказался специфический тип организации днепровской руси. С самого начала... контроль был сосредоточен в руках компактной группы людей, объединенных родственными связями, которых византийские источники именуют архонтами (то есть, вождями, начальниками, предводителями) росов. Можно думать, лидерство здесь, по крайней мере, на начальном этапе не было наследственным... То обстоятельство, что в 950-х гг. во главе сообщества обнаруживаем женщину, Ольгу (а не, скажем, вполне взрослого сына Игоря Святослава), говорит, что мы имеем дело еще не с княжеским родом в привычном для нас образе Рюриковичей последующего времени. Но с течением времени и накоплением опыта общения с развитыми государственными традициями такая родственная группа имела тенденцию к обособлению и превращению из вожаков в правителей».

1. Эти победы традиционно приписывают киевскому князю Святославу, опираясь на легендарные данные летописи. Однако следует помнить, что вся летописная хронология до конца 60-х гг. X в. в значительной степени условна, поскольку годовые даты вставлялись летописцем, как уже было отмечено, «задним числом». Основания таких датировок неизвестны. Между тем, византийские источники свидетельствуют, что в 968 г. Святослав воевал на Балканах. В следующем году он захватил столицу Первого Болгарского царства Преслав Великий (в Повести временных лет, которую обычно берут за основу авторы учебников, он ошибочно называется Переяславцем на Дунае) и взял в плен Бориса и Романа, сыновей царя Петра. Только летом 971 г. Святослав был вынужден уйти с Дуная.
134

Рисунок 17. Карта мира, сделанная в X в. Абу-л-Касимом Ибн-Хаукалем

135

К подобным выводам в свое время пришел В. В. Мавродин, анализировавший скандинавские археологические свидетельства конца IX—X вв., найденные в Восточной Европе. Он указывал на резкое изменение по сравнению с началом и серединой IX в. взаимоотношений норманнов со славянским и финским населением Восточной Европы. Причина этого была не только в образовавшемся новом великом торговом пути Восточной Европы, связывающим Север и Юг, Запад и Восток, пути «из варяг в греки», более поздним в сношениях Западной Европы со странами Востока, чем датируемый серединой или началом второй половины IX в. — Волжский. Норманны на Руси в конце IX—Х вв. из купцов-грабителей, разбойников, ищущих славы и добычи, воинов-насильников становятся купцами, «отправляющимися, …в Гардарик не грабить, ...а торговать.» Торговать фибулами и мечами, предлагая в прямом смысле в качестве товара свой боевой «франкский» меч, да в придачу к нему еще и свою воинскую доблесть и опыт мирового воина-бродяги, ярость берсеркера и преданность тому, кто платит больше. Норманны в конце IX—Х вв. становятся на Руси варягами-купцами, они торгуют с Востоком, Западом и Константинополем (Миклагард), снабжая товарами иноземного происхождения все страны Востока, Юга, Запада и прежде всего — самую Гардарик... Они выступают в роли воинов-наемников — «варягов»... Отдельные же скандинавские ярлы оказывались несколько удачливее и ухитрялись захватить в некоторых городах Руси власть в свои руки, так это произошло с варягами «Рогволодом.., осевшим в Полоцке.., в Турове (варяг Туры по преданию), возможно и в Пскове (родом из Пскова Ольга имеет скандинавское имя Helga), также и в других местах». Как отметили Бертинские анналы, значительная же часть норманнских викингов выступала в качестве наемных воинов-дружинников русского кагана или русских племенных князьков, выполняя вместе с другими княжескими дружинниками или же вместе с другими княжескими «мужами» различные поручения в качестве «гостей»-купцов и «слов» (послов) князя. И хотя от былого грабительства варягов на Руси уже не осталось и следа, они не раз пытались захватить власть и утвердить на Руси свою династию, а точнее, сделать правителями на Руси своих конунгов. В данном случае говорится уже не о «насилиях» находников-варягов «из-за моря» и их грабительских налетах.., а лишь об их попытках использовать в своих интересах русскую нарождающуюся государственность, частью которой были и они сами — норманнские наемные дружины. Речь уже идет о удачных или неудачных авантюрах инкорпорированных русской государственностью дружинных организаций варягов, находящихся на службе у русских князей и каганов, а не об установлении власти «заморских» варягов, пытающихся стать повелителями славянских и финских земель и превратить их в объект грабежа и эксплуатации. И хотя варяги еще играли подчас очень большую, а иногда и решающую роль, но являлись они уже только в качестве составного и неглавного элемента древнерусского общества, незначительной частью древнерусского общества и классово-господствующих сил, из которых создавалось русское государство. Они были всего лишь «одними из», а не единственными... Такие скандинавские воины очень быстро ассимилировались в привычной им, социально родственной среде, женились на русских, безвозвратно осаживались на русской почве и часто уже во втором поколении русифицировались. Но пока еще древнерусская государственность была слаба и пока еще существовало несколько крупных государственных политических образований и множество слабых племенных княжений и море родов и общин во главе со «старейшинами» и пока не было единой русской державы, до того являлись силой, способной навязать свою власть древнерусскому обществу.

136

В любом случае, скандинавы сыграли заметную, хотя и не решающую роль в формировании протогосударственных и собственно государственных объединений в Восточной Европе: в истории возникновения и развития русского государства скандинавские воины-купцы были важны не как завоевателей или основателей, а лишь как один из многих исторических факторов.

137

Организация власти в Древнерусском государстве

 

Владимир Святославич, захвативший власть в Киеве в последние десятилетия X в., судя по всему, унаследовал традиционную структуру владений днепровских росов. Одной из важнейших функций при этом, по-прежнему, оставался контроль над путем «из Варяг в Греки», ключевыми пунктами в котором были Новгород на севере (куда был отправлен Владимир) и Киев на юге (где княжил его старший брат Ярополк). К моменту смерти Владимира Русь представляла собой уже обширное государство, управление которым осуществлялось сетью княжеских столов, на которые были посажены в качестве наместников сыновья киевского князя. Владимир с сыновьями фактически монополизировал право на политическую власть в Восточной Европе. Произошло это, судя по летописным данным, в последние десятилетия X в. В самой системе распределения «столов» между братьями-Владимировичами явно прослеживается стремление контролировать ключевые точки в важнейших торговых путях Восточной Европы: по Западной Двине в Балтику (где в Полоцке был посажен Изяслав), по Волге (где в Ростове оказался Ярослав, а затем Борис), выход из Дона в Черное море (где в Тмуторокане сидел Мстислав). Как отмечает А. П. Толочко, «на рубеже нового тысячелетия Киев поглощает ресурсные зоны, пути сообщения, инфраструктуры и все, что осталось от некогда процветавших торговых сообществ русов, в том числе и самого значительного из них — волжского». Вместе с тем, устанавливается контроль и над теми территориями, которые никогда не были связаны с транзитной торговлей (Туров на Припяти, Владимир на Волыни, в Древлянской земле). Видимо, здесь были ликвидированы собственные формы политической организации, а население и территории попали под непосредственное управление из Киева.

138

Важным фактором, способствовавшим консолидации земель и племен, вошедших в новое политическое объединение, стало принятие Владимиром христианства восточного толка в качестве государственной религии и проникновение в Восточную Европу структур византийской церкви. «Ее территориальная организация, — отмечает А. П. Толочко, — могла послужить моделью для формирования пространственной структуры княжеской династии, разворачивавшейся параллельно и одновременно с ней». Созданная таким образом система управления, однако, оказалась весьма нестойкой.

139

Помимо всего прочего, принятие христианства создавало идеологические и в определенной степени юридические основания для существования Древнерусского государства. Однако для сохранения единства всех территорий, входивших в его состав, этого было недостаточно.

140

Объединенные формально, земли продолжали жить своей жизнью. Значительная по тем временам удаленность их от Киева (скажем, путь от Новгорода до Киева должен был занимать не менее двух месяцев) не позволяла осуществлять постоянный контроль и непосредственное управление ими из Киева. Поэтому уже вскоре после возникновения Древнерусского государства со всей остротой встал вопрос о том, как им руководить.

141

Рисунок 18. Сребреник Владимира Святославича

142

В качестве решения, удовлетворяющего всех, территорию Киевской Руси разделили на «сферы влияния» для каждого из сыновей действующего князя. Согласно летописному преданию, в 970 г., уходя на Балканы с военным походом, князь Святослав Игоревич «посадил» на княжение (придав статус наместников) старшего из своих сыновей Ярополка в Киев, Владимира — в Новгород, а Олега — «в деревех» (речь о территории древлян по соседству с Киевом). Несомненно, им же передавалась возможность сбора дани для киевского князя. А значит, начиная с этого события, князь более не ходит в полюдье. Выстраивается некий первичный государственный организм с региональными представителями центральной власти, при сохранении у киевского князя контроля над системой.

143

Полностью этот новый тип управления складывается в период княжения в Киеве Владимира Святославича (980—1015). Если Владимир сохранял киевский престол за собой лично, старшим сыновьям выдав управление крупнейшими русскими городами (по всей вероятности, они не являлись племенными центрами), то Святослав из-за многолетнего отсутствия в стране был вынужден между своими сыновьями разделить всю территорию в составе Русской земли, не исключая Киев и не обделяя самых младших. Так Владимировичи-наместники обрели абсолютную власть на местах. Их обязанности перед Великим князем, патриархом семейства, сводились к тому, чтобы передавать в Киев часть собранной с подотчетных земель дани. Право наследования престола не изменилось, и с течением времени был закреплен принцип старшинства — как в претензии на освободившийся престол, так и при решении вопросов распределения княжений в случае смерти кого-то из братьев.

144

Этот принцип называется «лествичной» (от древнерусского слова лествица — лестница) системой восхождения князей на престолы, когда младшие представители правящей династии поднимаются, как по ступенькам лестницы, от менее престижного княжения к более влиятельному, стремясь, в конечном итоге, занять киевский «стол». Однако «лествичная» система действовала только при жизни главы княжеского рода. Стоило отцу умереть и чаще всего братья вступали в схватку за права на полноту власти, Киев. Соответственно, все прочие княжения победитель раздавал своим детям.

145

Чтобы избежать в будущем братоубийственных распрей, Ярослав разделил древнерусские города по старшинству между сыновьями, запретив им преступать «предел братень» или сгонять друг друга с престола.

146

Князь киевский Изяслав, будучи старшим из братьев, должен был обеспечить соблюдение таких правил, что придавало политической власти киевского князя формальное измерение авторитета.

147

Тем не менее уже на закате XI в. наблюдается утрата киевскими князями возможности влиять на другие регионы и князей, по этой причине участились княжеские междоусобицы, что самым отрицательным образом сказалось на внутри- и особенно внешнеполитическом положении Древнерусского государства.

148

Это заставило русских князей начать поиски политического компромисса.

149

С 1072 г. на нескольких княжеских съездах Ярославичи пытались договориться об основных принципах наследования власти и о взаимодействии в борьбе с общими противниками. В 1097 г. в городе Любече состоялся княжеский съезд, где внуки Ярослава Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович, Давыд Игоревич, Василько Ростиславич, а также Давыд и Олег Святославичи договорились о новом кодексе взаимоотношений между князьями, владеющими разными землями: «Каждо да держить отчину свою». С этого момента область, «отчина», переходила от отца сыну в порядке прямого наследования. Это означало отказ от «лествичной» системы престолонаследия, опиравшейся на идею о целостной семье великого князя, все представители которой правят Русской землей сообща. Такой порядок наследования сохранялся только внутри княжеств. Старшинство перестало играть безусловно решающую роль. Место «лествичной» системы заняло династическое правление. Отныне разошедшиеся семейные группы внуков и правнуков Ярослава распределили между собой Русские земли. Вопреки желаниям Ярослава уже не «старший» князь, унаследовавший Киев, обеспечивал следование остальных правилам отношений — а все князья, обещавшие совместно выступать против нарушителя договора.

150

Хотя ни Любечский, ни последующие княжеские съезды (1100, 1101,1103, 1110) не смогли полностью предотвратить междоусобиц, значение первого из них чрезвычайно велико. Именно на нем были заложены законные основы существования самостоятельных государств на землях, прежде подчинявшихся единой Киевской Руси. Становилось преданием истории древнерусское государство. Принято рассматривать его полный распад в связи с событиями, начавшимися со смерти Мстислава (1132), старшего сына киевского князя Владимира Мономаха.

151

Проблема существования древнерусской народности

 

В исторической литературе часто встречается идея о том, что славянские народы Восточной Европы изначально представляли собой единый этнос, а язык восточных славян в первоначальный период (до XIII в.) не разделялся на диалекты, якобы образовавшиеся вследствие позднейшего дробления русских земель, когда разные группы единого народа были обособлены в рамках областей и княжеств, имеющих политические, экономические и культурные барьеры. В то же время результаты исследования берестяных грамот, сохранивших обыденный народный язык, не присутствующий в ранних сугубо книжных памятниках древнерусской культуры, доказывают языковую неоднородность восточнославянского мира. Анализируя язык берестяных грамот, А. А. Зализняк обнаружил, что уже в XI—XII вв. существовал новгородско-псковский диалект, обладавший как минимум двадцатью существенными отличиями от южнорусского диалекта. При этом он имел общие черты с языком южных славян, входивших в сербско-словенскую группу, и балтийскими наречиями.

152

Сведения ономастики (микротопонимии, антропонимии и гидронимии), археологические находки, включая и монетную типографию, делающую очевидной существование в Восточной Европе X—XI вв. южной и северной денежно-весовых систем (В. Л. Янин), а также антропологические свидетельства подкрепляют тезис о языковой гетерогенности восточных славян. Все это говорит о том, что восточнославянский мир не был изначально единым. Сегодня уже достаточно ясно: население Древнерусского государства невозможно представить в виде «единой древнерусской народности». Оно состояло из ряда этнических групп, отличавшихся и внешне, и по языку, и в материальной культуре, и в духовной жизни, с разными обычаями, обрядами, декоративными изделиями, речевыми особенностями, единицами измерения. И все же они были близки настолько, что, видимо, без труда могли общаться, и, скорее всего, как-то ощущали эту родственность. Вопрос лишь, в чем они видели эту «родственность».

153

Рисунок 19. Фрагмент берестяной грамоты № 419 (Новгород), 1280—1300 гг. Фактически представляет собой книжечку с двумя молитвами

154

Б. Н. Флоря полагает, что в условиях раннего Средневековья именно «свои» государственные границы отделяли одну славянскую народность от родственных ей. В массовом сознании существовала отчетливая связь между возникновением нового государства и появлением новой народности, а идея принадлежности к народу, государственный патриотизм и этническое сознание были очень близкими категориями. Так, термин «Русь» в IX—Х вв. относился именно к государственному образованию — «Русской земле» и только к XII в. начал применяться по отношению к восточным славянам, оную землю заселявшим. Однако действительно ли, говоря о Русской земле, летописцы имели в виду некое государство?

155

Вопрос этот не так прост. Само слово государство встречается в источниках начиная с XV в. (вероятно, один из самых ранних прецедентов — 1431 г.). Слово же государь впервые употребил в современном значении Иван Грозный: «А мы за Божиею волею на своем государстве государи есмя и держим от предков своих что нам Бог дал». Однако само понятие могло сформироваться раньше, чем появилось слово, его обозначающее.

156

Вряд ли такое представление возникло еще в X—XII вв. В ту эпоху человек строил свои представления о месте своего обитания по сведениям о «земле», в которую входило это место. Так, типично, что правящий князь именовался в соответствии со стольным городом земли, находящейся в его подчинении. Это заметили историки и правоведы еще в позапрошлом веке. Так, В. И. Сергеевич писал: «Наша древность не знает единого “государства Российского”, в ней фигурируют многочисленные небольшие государства. К этим единовременно существующим государствам применяются такие названия, как земля, княжество, удел, волость, отчина князей, уезд». Близких точек зрения придерживались не только дореволюционные исследователи (М. А. Дьяконов, М. Ф. Владимирский-Буданов и др.), но и многие советские ученые (М. Н. Покровский, М. С. Бахрушин и другие).

157

Тем не менее, Б. Н. Флоря, безусловно прав: жители Древней Руси знали, что живут в Русской земле. Но какой смысл они вкладывали в это словосочетание?

158

Сразу следует уточнить, что летописная Русская земля имела два значения: узкое и широкое.

159

Границы Русской земли в узком смысле установлены довольно точно. Анализ ее упоминаний в источниках домонгольского периода позволяет утверждать, что по летописям XI—XIII вв. в Русскую землю входили Киев, Чернигов, Переяславль, на левом берегу Днепра Городец Остерский, на правом берегу Днепра и далее на запад Вышгород, Белгород, Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль, Канев, Божский на Южном Буге, Межибожье, Котельницу, Бужск на Западном Буге, Шумеск, Тихомль, Выгошев, Гнойницу, Мичск, бассейн Тетерева, Здвижень.  Большая часть Русской земли располагалась западнее Днепра. Существуют летописные свидетельства о XI—XIII вв., но можно предположить, что до их появления, в более ранних веках эта земля имела иначе выглядящую южную границу. По крайней мере, летопись, в которой повествуется о первом набеге печенегов на Киев в 968 г., не говорит ни о каких городах по соседству. Стремясь воспрепятствовать подобным набегам, Владимир закладывает на р. Стугна крепости, из чего следует, что в X в. именно Стугна, а не р. Рось (чье название в теориях многих исследователей стало основой для слова «Русь»), являлась речной границей земель под властью Владимира. Датированные концом X в. находки поддерживают версию, что Поросье не являлось частью древней Русской земли, несмотря на то, что в конце XII в. уже, очевидно, входило в ее состав. В общем, Древняя Русь была протяжена скорее по широтам, а не меридианам. Большая часть ее территории находилась в правобережье Днепра и охватывала водораздел между бассейнами Западного Буга и Припяти и бассейнами Днестра и Южного Буга. На западе же Русская земля была ограничена верховьями Западного Буга и Горыни. Земли Новгорода Великого, Полоцкое, Смоленское, Суздальское (Владимирское), Рязанское, Муромское, Галицкое и Владимиро-Волынское княжества, а также Овруч, Неринск и Берладь ей не принадлежали. Возможно, это было какое-то раннее государственное или протогосударственное образование восточных славян. Однако, как подчеркивает А. В. Назаренко, такая Русская земля «не соответствует никаким политическим реалиям XII столетия, когда Верхнее Погорынье (или, по-древнерусски, Погорина) принадлежало Киевской земле, водораздел Днестра и Западного Буга —Волынской и Галицкой, а Чернигов и Переяславль представляли собой стольные города самостоятельных княжений. Уже по одной этой причине не могут быть правы те немногие историки (например, Д. С. Лихачев), которые полагают, что Русская земля в узком смысле слова — это просто Киевщина XII века». Скорее речь должна идти об обозначении территории вдоль торгового пути, соединявшего уже в IX в. Среднее Поднепровье с Верхним Повисленьем, территориями по Мораве и Восточно-баварском Подунавьем.

160

Что же касается Русской земли в широком смысле, то ее границы определить гораздо труднее.

161

Рисунок 20. «Слово о погибели Русской земли и по смерти великого князя Ярослава»

162

По словам Б. А. Рыбакова, принято считать, что она включала в себя все восточнославянские земли, объединенные этнографической, политической и языковой близостью, доказывая появление единой древнерусской народности на бескрайних территориях от Карпат и до Дона, от «Русского моря» и до Ладоги. Опираясь на мнение летописца, что «словеньскый язык и рускый — одно есть», Русская земля уже являлась совокупностью земель всех известных восточнославянских племен, при этом наиболее заслуживающие доверия данные о географических пределах русских земель присутствуют в «Слове о погибели Русской земли». Действительно, в «Слове» (1238—1246) подробно перечисляются страны и народы, окружающие Русскую землю. Среди них, однако, отсутствует упоминание Болгарского царства, граничившего с ней на юго-западе. «По умолчанию», из этого может следовать, что Болгария включалась автором «Слова» в Русскую землю. Такое предположение подтверждается более поздним «Списком русских городов дальних и ближних» (1375—1381) — «наиболее систематического источника», дающего представление о пределах Русской земли в широком смысле. В нем помимо собственно древнерусских городов, действительно, называются болгарские города. И не только они. В число русских попадают также города валашские, польские и литовские. Столь странный, на первый взгляд, перечень объясняется тем, что, как замечает М. Н. Тихомиров, критерием «русскости» каждого отдельного города был принят язык.

163

Речь, очевидно, может идти только о письменном языке, который использовался на этих территориях: «болгаре, басани, словяне, сербяне, русь — во всех сих един язык» (как указывалось в одном из древнерусских Азбуковников). Этот-то язык, видимо, и должен называться «русским». Очевидно, это язык литературный (книжно-письменный), среди современных славистов обычно именуемый церковно-славянским, староболгарским или церковно-книжным. Он являлся важной частью жизни православия как конфессии, языком для общения с паствой: на него были «переложены» книги «Священного Писания», богослужебные и святоотеческие тексты. Именно так может быть понято и уже упоминавшееся отождествление летописцем славянского и русского языков. Соответственно, летописное определение «русский» вполне может обозначать не собственно этническую, а этно-конфессиональную общность, включавшую все народы, исповедующие православие и ведущие церковные службы на «русском» языке. Недаром, как отмечал Г. П. Федотов, для певцов духовных стихов «нет ...христианской страны, которая... не была бы “русской землей”». То, что такое определение не имело собственно этнического смысла, подтверждается, в частности, наименованием русским крещения — основы и важнейшей составляющей веры (как выполнения обрядовой стороны культа). «Того же лета, — читаем мы в Тверском летописном сборнике под 6961 (1453) г., — взят был Царьград от царя турского, от салтана. А веры рускыя не преставил, а патриарха не свел, но один в граде звон отнял у Софии Премудрости Божия, и по всем церквам служат литергию божественную. А Русь к церквам ходят, а пения слушают, а крещение русское есть». Очевидно, что в данном случае летописец говорит о конфессиональной, а не этнической принадлежности.

164

Подобное понимание определения русский прослеживается и в других источниках. Так, псковский летописец, описывая под 6979 (1471) г. пожар в Вильне, отмечает: «А Русского конца и святых Божиих церквей [в отличие от «ляцких божниц»] Бог ублюде, христианских дворов и Своих храмов, а иноверцев на веру приводя, а христиан на покаяние». А в «Повести об иконе Владимирской Божьей Матери» читаем: «И собрав [Дмитрий Иванович] силу многу Русскаго воинства, поиде въ Москвы з братиею своею и со князи Рускими ко граду Коломне... Пресвященный же Киприан митрополит тогда украшая престол Рускиа митрополиа, подвизался прилежно по вся дни и часы, не отступая от церкви, непрестанныя молитвы и жертвы бескровныя со слезами к Богу принося за благочестиваго князя и за христианское воиньство и за вся люди христоименитаго достояниа».

165

Если это так, становятся понятны и чрезвычайно широкие границы словосочетания «Русская земля». Именно в ее рамках формировались основы той общности, в которой человек Древней Руси, в каком бы княжестве или земле он ни жил, чувствовал себя своим. Недаром с XV в. все люди низшего податного сословия и земледельцы станут называться крестьянами (то есть христианами). Именно этот признак становился определяющим при характеристике соседних народов, позволявший противопоставлять «своих» «чужим» и «другим» (иным) «языкам». Это и стало основой самосознания древнерусского человека, «чувства-Мы», по терминологии И. В. Ведюшкиной.

166

Косвенным подтверждением является описание обычаев различных восточнославянских племен в недатированной части «Повести временных лет». В нем внимание сконцентрировано не столько на противопоставлении полян и их соседей (как обычно отмечается комментаторами), сколько языческих («поганых») традиций восточных славян (имеющих «обычаи свои, и закон отец своих»), с одной стороны, и веры в Христа, христианских норм, — с другой. Отсюда здесь такое обилие рассказов о тех, кто «имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и преданья, кождо свои нравъ», «своих отець обычаи имуть кротокъ и тихъ», «закон имуть отець своих обычаи», «закон же… от прадед показаньемъ и благочестьемъ», «безаконьная яко законъ отець творять независтьно ни въздержаньно», «якоже се и при нас ныне… закон держать отець своих». Им противопоставляются «хрестияне, елико земль, иже верують въ святую Троицю, и въ едино крещенье, в едину веру», «мы», которые «законъ имамъ единъ, елико во Христа крестихомся и во Христа облекохомся». В данном случае мы имеем дело с первым прямым «самоопределением» летописца: «мы же — христеяне». Эти-то «мы» и противопоставляются всем «не-нам», язычникам и иноверцам. Отсюда следует важный вывод: приняв крещение, все восточнославянские племена начинают ощущать себя единым целым — тем, что принято обозначать термином «древнерусская народность». Представление о таком единстве стало основой сближения культур различных княжеств и земель в удельный период, отмеченное специалистами (В. Л. Янин). Разделение же восточнославянской общности на три основные ветви — русских, украинцев и белорусов — началось гораздо позже, приблизительно с конца XV в., в чем немаловажную роль сыграл внешний фактор. Но единое культурное пространство, в котором жили их предки, в той или иной форме продолжало и продолжает воплощаться в национальных культурах наших народов.

167

Культура Древней Руси

 

Языческие традиции восточных славян

 

Разговор о древнерусской культуре, как правило, начинается с заявления, что в основе ее лежали языческие традиции восточных славян. Это, безусловно, так. Проблема лишь в том, что о восточнославянском язычестве современные исследователи имеют весьма приблизительное представление. Это, прежде всего, обусловлено крайне ограниченной источниковой базой: «Источники сведений о [восточнославянских] богах, — отмечает В. Н. Топоров, — довольно разнообразны, но среди них нет ни одного прямого, достаточно полного и, главное, “внутреннего”, представляющего саму языческую традицию источника, который можно было бы признать вполне надежным и адекватным передаваемому содержанию. Информация о богах заведомо неполна, обычно дается в освещении “внешнего” наблюдателя с неизбежными ошибками, искажениями, вне соответствующего контекста. Среди источников, содержащих сведения о богах, существенное место занимают средневековые письменные тексты: сочинения Прокопия “О войне с готами” VI в. и отдельные свидетельства более поздних византийских авторов, описания арабскими авторами славянских земель, средневековые хроники, анналы, исторические сочинения: таковы русская начальная летопись “Повесть временных лет”, “Хроника” Титмара Мерзебургского (около 1012—1018 гг.), “Деяния гамбургских епископов” Адама Бременского (около 1074—1075 гг.), “Славянская хроника” Гельмольда (около 1167—1168 гг.), три биографии Оттона, епископа Бамбергского (середина XII в.); скандинавские источники “Деяния датчан” Саксона Грамматика (2-я половина XII в.) и другие; сочинения раннехристианской эпохи полемического характера (проповеди, обличения, “слова” против язычества) и тому подобное; сюда же нужно отнести некоторые старые тексты с упоминанием богов (“Слово о полку Игореве” и так далее). В качестве вторичных источников следует рассматривать сочинения, появившиеся существенно позднее, когда язычество было уже практически преодолено, во всяком случае на уровне богов, и авторы опирались на старые источники или на свою фантазию, подкрепляемую иногда античными параллелями: характерный пример “История Польши” Яна Длугоша (середина XV в.), Густынская летопись, Герберштейн и тому подобное — вплоть до первых “научных” опытов В. Н. Татищева и других».

168

Источники эти весьма неоднородны, сведения, сохранившиеся в них, отрывочны и подчас противоречивы. Зачастую они рассказывают не столько о реальных языческих обрядах, верованиях и традициях, сколько о представлениях авторов «внешних» по отношению к описываемым явлениям источников, каким должны были быть эти обряды, верования и традиции. Главным препятствием на пути изучения восточнославянского язычества по письменным источникам является, как справедливо считает Е. Е. Левкиевская, «отсутствие таких источников, которые были бы хронологически близки к интересующему нас периоду, а главное — отражали бы ситуацию с точки зрения данной культурной традиции. Факты, содержащиеся в книгах поздних античных и византийских авторов, крайне малочисленны и страдают одним существенным недостатком — они несут печать стороннего взгляда на славянскую мифологию. Свидетельства, сохранившиеся в древнерусских памятниках, отрывочны и немногочисленны, — древнерусские авторы не были заинтересованы в точном и объективном изучении чуждого им языческого сознания, а его рефлексы, проявляющиеся в течение долгого времени в народной практике, использовали отнюдь не для изучения, а как повод для страстного и непримиримого обличения. Для христианских книжников позиция, занятая ими по отношению к языческой мифологии, была также позицией “внешней”, что неминуемо приводило к неточностям и смещению акцентов в их свидетельствах. Позднейшие сочинения средневековых авторов иногда основывались не только на известных им фактах, но и на собственной фантазии и часто сопровождались желанием “подогнать” славянские мифологические представления под греческие или римские образцы, признававшиеся ими эталонными. Многочисленные попытки увидеть в славянской мифологической системе подобие античной модели предпринимались со времен Яна Длугоша с его знаменитой «Historia Polonica» (XV в.) вплоть до Ломоносова и Татищева. Иногда результатами подобного “доосмысления” фактов славянской мифологии становились искусственно созданные мифологические персонажи, в реальных традициях не существовавшие (образцами так называемой “кабинетной мифологии” являются Лель, Лада, Коляда, Курент и прочие)».