National Problem in the USSR in the Light of the Western “Neo-Imperial” Historiography
Table of contents
Share
Metrics
National Problem in the USSR in the Light of the Western “Neo-Imperial” Historiography
Annotation
PII
S207987840000733-5-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Gennadiy Kostyrchenko 
Abstract
The article examines a historiographical analysis of the issue of inter-ethnical relations in the USSR in works of foreign scholars. Author analyzes the “new imperial” discourse and examines writings of foreign historians who study the Soviet Union phenomenon without its denouncement. Author concludes that the framework of the “new theory of empires” allows to use a perspective research method, which offers mainly culturological interpretation and global discourse.
Keywords
new history of empires, “new imperial” discourse, issue of inter-ethnical relations in the USSR, T. Martin, J. Baberowski, R. Tucker
Received
16.06.2014
Publication date
06.09.2014
Number of characters
17937
Number of purchasers
26
Views
9419
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1

Сначала немного о понятийном аппарате. Принципиальное отличие “новой империологии”, в основе которой лежит компаративистская методология, от так называемой старой империологии (труды Р. Пайпса, А. Авторханова и др.) состоит в том, что последняя концентрируется главным образом на “советском политическом негативе” экспансии России/СССР на сопредельные территории, “репрессивной и русификаторской” политике Кремля в отношении “покоренных народов”. «Новая» же империология не столько обличает советский этнополитический проект, сколько пытается непредвзято вникнуть в его историческую обусловленность и даже извлечь некий позитивный опыта из этого столь продолжительного эксперимента. Конкретно в центре внимания западных ученых, подвизающихся на ниве подобного вновь возникшего дисциплинарного направления, оказалась такая проблематика, как механизм взаимоотношений центра и национальных регионов в рамках советской федерации, политика нациостроительства в союзных республиках, тамошние процессы этнокультурной идентификации и формирования элит и т.п. Первые публикации, увенчавшие эти массированные штудии, появились в конце 1990-х гг.

2

В последующие годы и в новой России появилось немало приверженцев “новой имперской истории”. С самого начала они тесно сотрудничали со своими зарубежными коллегами, главным образом в рамках крупного международного проекта по изданию научного ежеквартальника “Ab Imperio”, выходящего в Казани с 2000 года.

3

Одно из центральных мест в “новоимперском” дискурсе заняла во многом ключевая для данного жанра книга профессора Гарвардского университете Терри Мартина, вышедшая в 2001 году в издательстве Корнельского университета1. В ней ранний советский режим (в первые 15 лет существования) несколько раз дефинируется как “империя позитивного действия” или как «империя положительной деятельности». Эта вторая, более прямолинейная, на наш взгляд, формулировка фигурирует в русском переводе монографии Мартина, изданном недавно РОССПЭНом2.

1. Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. − Ithaca: Cornell University Press, 2001.

2. Мартин Т. Империя положительной деятельности. Нации и национализм в СССР, 1923–1939. − М.: РОССПЭН, 2011. − 855 с.
4

Решившись на такое явно благожелательное обозначение первоначальной национальной политики большевиков, американский ученый безусловно рисковал выставить себя в роли их либерального симпатизанта. Однако подобное подозрение безосновательно, ибо в своей работе он предстает достаточно трезвым, объективным и идеологически не ангажированным исследователем, отнюдь не склонным к какой-либо просоветской апологетике.

5

Конкретно Мартин полагает, что СССР не являлся ни традиционной колониальной империей (прокламировал себя как антиимпериалистическое государство!), ни государством-нацией (проводил курс на нациостроительство в нерусских республиках), ни, наконец, реальной федерацией (на практике был унитарным образованием). Историк утверждает, что “националистами позитивного действия” большевики стали поневоле. Сразу же столкнувшись с мощным сепаратизмом на этнических окраинах, они вынуждены были преодолеть собственный замешанный на ортодоксальном марксизме этнический нигилизм и пересмотреть партийную программу по национальному вопросу. В результате была выработана новая политическая доктрина, суть которой сводилась к следующему: национализм угнетенных наций (то есть нерусского населения) объективно прогрессивен, постольку «заряжен» антиимпериалистически и имеет определенный народно-демократический потенциал. Поэтому национализм нацменьшинств (предварительно, разумеется, очищенный от “буржуазного налета”) необходимо употребить во благо советской власти, поддержав предоставлением национально-территориальной автономии, финансированием развития национальной культуры, образования на родном языке, а также содействием в формировании культурно-управленческой элиты. При этом русский национализм, именовавшийся большевистской пропагандой контрреволюционным пережитком царской великодержавности, однозначно считался реакционным и потому подлежавшим безусловному искоренению.

6

В результате, как пишет Мартин, советская власть позиционировалась как некая наднациональная сила, решительно отвергавшая прежний статус русских как государствообразующего народа, хотя тот и продолжал нести наибольшее, так сказать, этатическое бремя. В связи с этим Мартин указывает на национальное самопожертвование русских, которые ради созидания “империи нового типа” не только безвозмездно отдавали колоссальные силы и средства, но и поступались при создании национальных республик собственными исконными территориями. Правда, происходило это под властным давлением большевиков, стремившихся посредством такой “территориальной” щедрости усилить цементирующее русское (точнее, “пролетарское”) влияние в национальных регионах3.

3. Мартин Т. Империя позитивного действия: Советский Союз как высшая форма империализма? //Аb Imperio. 2002. № 2. С. 79.
7

Анализируя далее, почему с начала 1930-х гг. сталинская власть все больше стала отходить от ленинской стратегии “позитивных действий” в отношении нацменьшинств, Мартин указывает на модернизационный вызов, обусловивший принятие курса на индустриализацию и укрепление обороноспособности страны, а значит и на возрождение лидерства русских как нации, обладавшей в СССР наибольшим производственно-техническим потенциалом.

8

Важнейшим импульсом, спровоцировавшим “фундаментальную ревизию” концепции ленинского интернационализма, Мартин считает также и “сильное возмущение” партгосчиновников центра тем, что местная этнобюрократия, прикрываясь лозунгом коренизации, осуществляла в национальных республиках форсированное вытеснение русского языка и русских квалифицированных кадров из сфер управления, образования, культуры и экономики, что препятствовало развитию ВПК империи и подпитывало этнокультурный сепаратизм4.

4. Там же. С. 86.
9

Однако в этом объяснении американского ученого несколько игнорируется роль сталинского политического режима, которая, как известно, была определяющей. Основной изъян концепции Мартина коренится в том, что сфера этнокультурных отношений в СССР исследуется им в слабой корреляции с процессом генезиса режима власти. Такая методологическая “лакуна”, видимо, была обусловлена тем, что модель “империи позитивного действия” во многом была разработана Мартином, так сказать, по “родным” американским лекалам. Представляется, что он недостаточно был погружен в специфику системы сталинизма и потому невольно пытался восполнить этот пробел посредством экстраполяции некоторых элементов американской социально-политической системы, которая, как известно, имеет развитый институт гражданского общества, на значительно отличавшуюся от неё советскую модель. Подобный взгляд на советское государство времен сталинской диктатуры сквозь американскую демократическую “призму” не мог не сказаться на результатах проведенного исследования.

10

В целом, характеризуя предложенную Мартином концепцию, следует отметить, что им была искусственно вычленена в качестве научного объекта и названа “империей позитивного действия” сравнительно кратковременная практика конструктивного (относительно этноменьшинств) государственного нациостроительства, которая потом, как известно, сменилась массовыми этническими чистками, депортациями “изменнических” народов, а также официальным антисемитизмом. К тому же Мартин игнорировал интегральный механизм функционирования советского государства, который задействовал в национальной политике целый набор практик, дозируя применение каждой из них в зависимости от текущей ситуации в стране и мире. То, что Мартин называет политикой “позитивного действия”, это только один из “приводных ремней”, использовавшихся сталинским режимом для мобилизации социальной поддержки со стороны “освобожденных” советских народов.

11

Аналогичные “программы позитивного действия” применялись и в отношении других категорий общества − рабочих, женщин, молодежи и т.п. Предложенную Мартином модель “империи позитивного действия” можно охарактеризовать как “дискретную” и в недостаточной мере отвечающую требованиям комплексного системного анализа советской национальной политики. Однако его работы ценны уже благодаря оригинальности авторского методологического подхода и их насыщенности малоизвестной архивной фактографией.

12

В перипетиях влияния политического фактора в СССР на национальную идентификацию специально разбирался и другой американский ученый, Дэвид Бранденбергер. В его интерпретации советской модернизации поставлен во главу угла не столько этнополитический, сколько идеологический аспект проблемы. Прежде всего его интересовал вопрос, как посредством нагнетания в пропаганде “сталинистского руссоцентризма” власть смогла в преддверии войны сплотить население вокруг себя и мобилизовать его на укрепление обороноспособности страны. Бранденбергер подчеркивает вынужденный характер перехода от интернационалистской к “руссоцентристской” пропагандистской риторике, считая таковую наиболее релевантной требованиям предвоенного и военного времени. Думается, в этом американский ученый безусловно прав. Резонно и то его утверждение, что патриотизация пропаганды имела особо негативные последствия в послевоенные годы, спровоцировав антиинтеллектуальные в духе изоляционизма идеологические кампании и разжигая официальный и общественный антисемитизм. Однако трудно согласиться с другим утверждением Бранденбергера о том, что степень “обрусения” официальной идеологии оказалась столь значительной, что она претерпела качественное изменение: в ее содержании национальное стало превалировать над классовым, а образ класса-авангарда был вытеснен образом нации-авангарда5.

5. Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931-1956. Cambridge: Harvard University Press, 2002. Новикова Л.Г. Советская национальная политика в оценках трех западных историков // Отечественная история. 2006. № 4. С. 144.
13

Подобная гиперболизация роли национальной составляющей в советской пропаганде 1930-х годов весьма расхожее суждение в работах некоторых современных западных ученых. Тот же Мартин полагает, что в годы “большого террора” репрессии по национальному признаку (по его подсчетам, число пострадавших от них составляло около 800 тыс. чел.) превзошли таковые по классовому признаку. Однако из недавно опубликованных архивных данных госбезопасности следует, что, скажем, в СССР в 19371938 гг. было всего арестовано более 1,5 млн. чел., из них только более 120 тыс. чел. были обвинены в националистической деятельности, то есть около 8 % от всех репрессированных6.

6. Мозохин О.Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности (19181953). − М.: Кучково поле, 2006. С. 337, 341.
14

Еще более утрированно фактор “этнизации” сталинского режима подается немецким профессором восточноевропейской истории Йоргом Баберовски. Полагая, что в середине 1920-х гг. большевики преобразовали империю в “государство наций”, он с некоторым пафосом утверждает, что национальная принадлежность в СССР потом превратилась в рок, а большевистские вожди, подобно нацистским лидерам, “не представляли себе людей вне рамок национальной принадлежности”7.

7. Баберовски Й. Сталинизм и нация: Советский Союз как многонациональное государство, 19171953 // Ab Imperio. 2006. № 1. C. 179, 185.
15

Настаивая на приоритете в сталинском СССР национального над классовым, этот ученый делает весьма спорный вывод о том, что “в ходе сталинской революции сверху классы были доведены до полного исчезновения”, передав роль социального маркера “нациям”8. Между тем считать, что советское общество 1930-х гг. было бесклассовым, не совсем корректно. Даже, как известно, сталинской пропагандой декларировалось тогда ликвидация лишь так называемых антагонистических эксплуататорских классов.

8. Там же. С. 187.
16

Абсолютизируя роль нации в восприятии большевиков, Баберовски полагает, что для них она была “вечной” категорией. Между тем известно, что никто иной как Сталин предрекал “постепенное слияние всех наций в одно целое” при условии “победы социализма во всех странах” 9.

9. Известия. 1936. 14 июня. С.2. Известия. 1935. 6 июля
17

Вообще Баберовски пытается втиснуть свой воображаемый образ советского вождя к сожалению, несколько упрощенный и схематичный в узкие рамки собственных представлений о “национал-большевизме”. Скажем, Сталин называется ограниченным националистом, чье грузинское происхождение проявлялось не только в характерном облике, манере общения и речи. Будучи выходцем с национальной окраины империи, он якобы сам “особо подчеркивал значимость того, что коммунист с Кавказа управляет Советским Союзом”10.

10. Баберовски Й. Указ. соч. С. 183-184.
18

Между тем Роберт Такер один из лучших западных биографов Сталина, напротив, утверждал, что Иосиф Джугашвили еще до революции упорно отождествлял себя с русской нацией и потому “не просто отбросил свою национальную принадлежность, а энергично ее отверг”11. От себя добавим: после революции, да и до конца жизни Сталин неизменно подчеркивал, что он “русский большевик”, даже в интимных беседах с близкими соратниками он самоиронично подчеркивал: “я… обрусевший грузин-азиат”12.

11. Такер Р. Сталин. История и личность. − М.: Весь мир, 2006. С. 102-105.

12. Застольные речи Сталина. Документы и материалы / Ред. В.А.Невежин. − М. - СПб.: АИРО-ХХ −Дм. Буланин, 2003. С. 158.
19

Завершая статью, вынужден заметить, что несмотря на значительный интерес, проявлявшийся в последние годы специалистами на Западе к проблематике “проекта СССР” как уникального исторического феномена, пока что нет оснований говорить о появлении там сколько-нибудь фундаментального научного исследования, претендующего на комплексный охват этой темы. Можно лишь осторожно констатировать, что западные коллеги более или менее преуспели в изучении только отдельных тематических аспектов проблематики, причем в ограниченных временных рамках. При этом часть их работ, к сожалению, страдает определенной политизированной трафаретностью и чрезмерной эмоциональностью оценок, что отнюдь не способствует торжеству классического тацитовского принципа “Sine ira et studio”.

20

И все же в предпринимавшихся в последние годы попытках по-новому осмыслить советское прошлое имели место и некоторые научные прорывы. В частности, в рамках “новой теории империи” была предложена и апробирована многообещающая и перспективная, как представляется, исследовательская методика, имеющая главным образом культурологическое наполнение и предполагающая глобальный дискурс. Таким образом, возникла возможность избавиться от идеологических шор времен холодной войны, уйти от взаимного идеологического очернения того времени с его ярлыками (“империя зла” и пр.) и во многом по-новому оценить феномен Советского Союза.

21

В заключение важно отметить, что благодаря применению “новоимперских” компаративистских технологий вполне определенно можно сказать, что СССР, наследовавший свою цивилизаторскую миссию (“евразийство” и т.п.) от царской России, являвшейся, в свою очередь преемницей Византии, был империей хотя бы уже потому, что реально претендовал на глобальное преобразование мира по своему образу и подобию. Так же, как и Византия, Россия-СССР была безметропольной империей. Согласно существующей теории о Советском Союзе как транзитивной империи13, роль метрополии в нем выполняла спаянная воедино центральная и региональная (в том числе и национально-республиканская) номенклатура.

13. Эта теория была сформулирована и обоснована в статьях В.Ф. Галецкого. См., например: сборник “Население и глобализация” (М.: Наука, 2002), журнал “Дружба народов” (2006. № 12. С. 160-176).
22

Используя широкую палитру оценок − от сугубо негативных до восторженно-хвалебных, можно по-разному определять историческое значение национального “проекта СССР”. Однако если, избегая крайностей, попытаться объективно охарактеризовать феномен “советской империи”, станет очевидным главное: во-первых, поскольку существование империй как таковых вызвано фактором неравномерности территориального культурно-цивилизационного и социально-экономического развития, миссия СССР состояла в преодолении противоречий, обуславливавшихся этим фактором; во-вторых, создание на обломках Российской империи Советского Союза обеспечило в конечном итоге (несмотря на гигантские социально-политические катаклизмы ХХ века!) поступательный генезис целого ряда современных наций на основе этносов, существовавших на его территории.

23

Без донорской подпитки (“позитивного действия”) со стороны России так называемые “титульные” народы советских союзных республик (быть может, за исключением стран Прибалтики) вряд ли смогли бы (в силу ли собственного развития или внешнеполитического “расклада”) “дозреть” к 1991 г. до реального суверенитета, мирно реализовав тогда это право. Правда, платой за суверенизацию для некоторых из них (Грузия, Молдавия и др.) стало погружение в пучину продолжительных и болезненных кризисов, до сих пор не преодоленных на постсоветском пространстве.

24

И хотя в последние десятилетия своего существования СССР был поражен серьезным системным кризисом, который практически лишил его шансов на выживание, тем не менее не подлежит сомнению то, что, канув в Лету, он, как и некоторые другие масштабные исторические явления, до конца не исчерпал заложенного в нем позитивного ресурса, в частности, хотя бы той же опции «империи позитивного действия».